Книга Сезон непрочитанных писем, страница 108 – Татьяна Ганская

Марта сидела, уставившись в одну точку — в его затылок. Она больше не пыталась ничего скрывать. Слёзы, если и остались на щеках, пусть остаются. Её сердце било тревогу где-то в солнечном сплетении, а в груди стучало нечто похожее на боль, но без локализации — как если бы в ней просто было слишком много всего сразу. Радость, растерянность, стыд, отчаяние, надежда. Всё перепуталось.

Он не повернулся. Не подал знака. Не сделал ни единого движения, будто этого взгляда между ними не было. Словно он не узнал её. Или, наоборот, узнал слишком хорошо.

Но она знала — это был он. Эрик. Ни один мужчина в мире не мог смотреть так. Ни один.

И тут её глаза выхватили из полумрака то, что сначала не уловили: рядом с ним сидели дети. Две девочки, на вид ещё дошкольницы или ученицы самых младших классов. Младшая ёрзала, что-то шептала Эрику на ухо, и тот чуть наклонился, кивая, но не отвечая. Старшая ткнула пальцем в бумажку, которую держала в руках. Потом обе на миг повернулись к женщине, сидящей рядом — высокой, стройной блондинке с уложенными волосами и ярким шарфом на плечах.

Марта невольно затаила дыхание.

Женщина ответила девочкам лёгким кивком и прикосновением к плечу младшей, потом посмотрела на Эрика — так, как смотрит на мужчину мать их общих детей, женщина, уверенная в своём праве смотреть именно так. И Марта вдруг ощутила, как холодно вокруг — не от воздуха, а изнутри. Как будто вся тёплая ткань надежды, согревавшая её последние недели, вдруг расползлась под лезвием реальности.

Это была его семья? Настоящая? Или… Марта не знала. Но понимала: это не были случайные люди в храме. И девочки — это не просто дети, которых он знает. Они — его. Они похожи на него. Они прижимались к нему, как к отцу. А блондинка… она смотрела на Эрика с той уверенностью, которая рождается только после многих лет вместе.

Марта не слышала слов священника. Не слышала органа. Не видела витражей, фигур святых. Всё, что окружало её в эти мгновения, будто растворилось в тумане. Она сидела, сжав пальцы так крепко, что ногти впивались в ладони, и смотрела на мужчину, которому уже не принадлежала — если вообще когда-либо принадлежала.

Её внутренний монолог с новой силой пульсировал в голове: «Как? Почему он ничего не сказал? Кто они? Почему он…». Мысли путались, сбивались, мешались друг с другом, как если бы внутри неё вспыхнуло короткое замыкание.

А он сидел — словно ничего не произошло. Спокойный, сосредоточенный, сдержанный. Какой он всегда и был. Или казался? Марта вдруг поняла, что не знает ничего. Вообще ничего. Кто он? Где граница между тем, кем он был рядом с ней — и тем, кем он был вне её поля зрения? Всё, что казалось ясным и светлым, вдруг стало чужим и неразгаданным.

В её ушах стучало: «Боже, Боже, Боже…» — но она не могла сказать, молитва это или отчаянный стук о стены внутренней тишины.

А потом он всё-таки повернулся. Совсем чуть-чуть. Не к ней — к детям. Младшая девочка протянула ему маленькую ладонь, и он нежно сжал её, улыбнувшись уголком губ. Это было трогательно. Без тени наигранности. Настоящая близость. И в этот момент Марта поняла, что она — чужая. Посторонняя. Из другой жизни. Из другого мира. Она — просто зритель на чужом празднике.

И это осознание ударило сильнее всего. Даже не ревность. Не боль. А пустота. Как будто её вычеркнули из сценария, пока она стояла в стороне. Как будто любовь, которой она так дорожила, просто исчезла. Без объяснений. Без прощания.