Книга Русские поэты. Предсказанный уход, страница 66 – Олег Шаповалов

Голодно и в Петербурге, и в Москве, жители мечтают о морковном чае, куске хлеба хотя бы с соломой. (Маяковский: «Не домой, не на суп, а к любимой в гости, / две морковинки несу за зеленый хвостик»…) Бедствуют вместе со всеми и Сологубы. От всего пережитого, от игры властей в «отпустим – не отпустим» обостряется в том сентябре болезнь Анастасии Чеботаревской. Болезнь эта особая, из тех, что не всегда могут быть заметны окружающим, протекает латентно.

Матушка Анастасии ушла из жизни рано, в 29 лет: страдая душевной болезнью, которая подталкивала ее к мыслям о суициде, она покончила с собой. Насте тогда было около трех лет. Быть может, заболевание шестому ребенку в семье передалось по наследству?

Из воспоминаний, оставленных племянницей Чеботаревской, следует, что Анастасия «страдала припадками циркулярного психоза^[6], повторявшегося у нее три раза в течение ее жизни: первый раз – в молодости, другой раз – во время войны 1914 г. и третий раз – закончившегося трагически. Заболевание это выражалось в настойчивом желании покончить с собой, столь настойчивом, что близким приходилось неусыпно стеречь больную, не отходя от нее ни днем ни ночью.

Особенно трудно было устеречь от попытки самоуб<ийства> по той причине, что внешне болезнь для постороннего глаза совершенно не заметна – никаких странностей, ничего от «сумасшедшего», только бледность, вялость, угнетенный вид и одна навязчивая идея, кот<орая> хитро скрывалась от окружающих. Два раза удавалось устеречь Ан<астасию> Ник<олаевну> – оба раза к ней приезжали сестры Ольга Николаевна и Татьяна Николаевна и месяц не отходили от больной».

Анастасия Николаевна, к сентябрю 1921-го уже официально, как и Федор Кузьмич, носившая фамилию Сологуб, чувствует, что на нее опять надвигается нечто страшное. Она обращается к сестре, которая живет совсем недалеко от Васильевского острова, пишет ей записку: «Милая Оля, очень прошу тебя, если возможно – приди сегодня к нам, я очень плохо себя чувствую, боюсь, что заболею, как тогда, и что тогда делать – кто будет за мной ходить – лучше бы уж заблаговременно к<уда>-н<ибудь> в санаторий, а то бедному Федору Кузьмичу, и так больному, со мной возиться не под силу…»

23 сентября, когда Федор Кузьмич ненадолго отлучился, Анастасия оделась (во что была одета «барыня», как уходила, видела только служанка), вышла из дома и пошла в сторону Тучкова моста. Судя по всему, она отправилась к сестре Ольге, квартира которой находилась на набережной реки Ждановки. Тут стоит взглянуть на карту. Дельта Невы вся изрезана рукавами, протоками, речками и речушками. Есть Большая Нева, Малая Нева, Малая Невка, Средняя Невка. Тучков мост соединял (и сейчас соединяет) между собой Васильевский и Петроградский острова. У моста тогда существовала дамба, и примерно от ее середины несла свои воды Ждановка. Ее и речкой-то назвать трудно, так – короткая и узкая протока, пересекающая Петроградский остров. Так или иначе Анастасия оказалась на Тучкове мосту. Кто-то якобы видел, как похожая на нее женщина бросилась с дамбы в Ждановку. А можно ли было видеть, если дело происходило в половине десятого вечера, да еще и в тусклый питерский сентябрь? Или так ярко горели фонари?

Сологуб отказывается верить, что случилось самое страшное. А вдруг Настя где-то потерялась, вдруг попала в больницу? Он распечатывает и развешивает объявление (сохранилось в архиве Сологуба):