Книга Русские поэты. Предсказанный уход, страница 132 – Олег Шаповалов

Такой оценки мэтра мало кто из молодых пиитов удостаивался. Впрочем, Клюев и сам знал про огонь, горевший в его душе. Еще в 1908 году он рассуждал в письме к Блоку: «Я чувствую себя лживым, порочным – не могущим и не достойным говорить от народа. Однако только и утешает меня, что черпаю я все из души моей – все, о чем плачу и воздыхаю, и всегда стараюсь руководиться только сердцем, не надеясь на убогий свой разум-обольститель, всегда стою на часах души моей, и если что и лгу, то лгу бессознательно – по несовершенству и греховности своим. О простите меня, все дорогие мои!»

Клюева «распробовали» в обеих столицах. Он представлялся чем-то новым, свежим, не похожим на других поэтов, коих в Петербурге и Москве обреталось множество. Серебряный век призвал на поэтическую службу сотни пиитов. Не все станут знаменитыми, но их печатали, читали, поэзия стала востребована как никогда.

Клюев преподносил себя выходцем из крестьянской гущи, трибуном и певцом народных чаяний. Но при этом он заметно отличался от других «крестьянских» поэтов. Брюсов назвал его «крестьянином-интеллигентом». А Блок в одном из писем даже заявил: «Христос среди нас», имея в виду Клюева.

Между тем «Христос» не замыкался на богоискательстве, эстетике нагорных проповедей, псалмов, народных плачей. Он впитывал все лучшее, учился у других, используя творческие приемы символистов, акмеистов и представителей других поэтических направлений. Порой густо сдабривал свои строки словами из разных говоров, диалектов, которые требовали расшифровки для неподготовленного столичного читателя. А если слов не хватало, изобретал свои, что применялось футуристами, в частности Маяковским.

Читаем у Клюева: «Сплелась с кометой незабудка в бракоискусное кольцо…», «Бреду зареющей опушкой, – на сучьях пляшет солнопек…», «Страховито деревинке под грозой стояти…», «На фату хрущата шелка, на узорный канифас…», «По тропе-дороженьке могота ль брести?..».

Прелесть что такое, не правда ли? Вот и современники, прельщенные клюевскими прелестями, возвели его в ранг модного поэта. Как он писал о себе, «литературные собрания, вечера, художественные пирушки, палаты московской знати две зимы подряд мололи меня пёстрыми жерновами моды, любопытства и сытой скуки».

Клюев много печатается в журналах, выступает перед публикой. Из книг до революционного 17-го года выйдет еще одна – «Мирские думы».

Натура артистическая, он постоянно прибегал к актерству в рамках придуманного им образа «певца избяного рая». Ему вовсе не были чужды радости городского образа жизни, он не отрицал комфорт, для крестьянской избы не свойственный, вкусную еду, модную одежду. Однажды знакомый пригласил Клюева в ресторацию выступить перед публикой с чтением стихов.

Тот начинает переодеваться в деревенские порты, рубаху в петухах, натягивает сапоги. Зачем?! – удивлен визитер. «Милый, дорогой, я лучше знаю, что нравится публике», – ответствует крестьянский поэт. Этот имидж он будет стараться всегда поддерживать.

Имидж имиджем, но любовь к деревне у Клюева была ненадуманной, искренней.