Книга Чубчик кучерявый, страница 13 – Анатолий Дроздов

После зарядки рота кое-как умылась и строем отправилась на завтрак. Рабецкий приказал им петь, но поначалу ничего не вышло — тянули вразнобой. Тогда он развернул роту обратно и добился своего: к кухне строй подошел с веселой песней. Другие «партизаны», поглощая завтрак, ржали, наблюдая за муками девятой роты. На завтрак была каша — перловая, с тушенкой. Сергей ел, не замечая вкуса. Рядом хмуро бросали кашу в рты приятели и собутыльники.

— Да чтоб он сдох! — буркнул Фанфурик. — Нашли же гада!

— Скорее мы с ним сдохнем, — ответил Женя. — Выслуживается, сволочь. Другие, вон, как люди — пришли к столовой, сели и поели. А мы, блядь, с песней как на срочной службе. У нас их пели только молодые, деды шли молча. А тут как КМБ.[2]

— Может, устроить ему темную? — предложил Фанфурик. — Мы на срочке делали. Помогало.

— Посадят, — вздохнул Степан. — Эта гнида развоняется на всю конвойную дивизию, дойдет до генерала. Потерпим, мужики.

Терпеть пришлось весь день. Ходили строем — повзводно и поротно. Маршировали в ногу, пели песни. Другие роты тоже занимались строевой, но без фанатизма. После обеда их вовсе распустили отдыхать. Девятая осталась. Рабецкий приказал взводным отрабатывать прием «подход, отход к начальнику» и тщательно следил, чтобы солдаты выполняли его четко. Май в Белоруссии выдался жарким, и «партизаны» обливались потом. К концу занятий Сергей стал думать, что предложение Фанфурика о темной ротному и не такое уж плохое. Даже на срочной службе командиры над ними так не издевались — на строевую отводилось два часа, не более. Но чтоб весь день! После ужина все завалились на кровати и мрачно молчали. Общий настрой выразил Фанфурик:

— Поймаю гада на гражданке и отметелю до потери сознания.

— И я с тобой, — поддакнул Женя.

— И я, и я… — прошелестело по палатке.

На этом все затихло. Назавтра повторилось: зарядка, марш с песней к кухне, строевая. Солдаты выглядели мрачно, и даже взводные ходили хмурыми. Рабецкому было наплевать: он отдавал команды с садистским удовольствием и едко комментировал неуклюжие приемы отдельных «партизан». Особенно доставалось солдатам с животами; по мнению Рабецкого, они слишком вольготно жили на гражданке и не заслуживали снисхождения. «В Афгане его бы быстро пристрелили, — решил Сергей, за этим наблюдая. — Ну, ладно, строевая, но издеваться над людьми! Чем ты их лучше? Они машины собирают на заводах, а ты, скотина, живешь на деньги, которые люди зарабатывают. Подумаешь, отрастил живот! Это не преступление…»

После обеда к ним вышел подполковник Заяц. Немного посмотрел и отозвал Рабецкого в сторонку. Никто не слышал, что он говорил старлею, но к роте тот вернулся с красной рожей.

— Занятия закончены! — объявил, скривившись. — Рота, разойдись!

— А комбат-то нормальный человек, — сказал Степан в палатке. — Приструнил гниду.

— Завтра опять начнет, — вздохнул Фанфурик. — Я эту породу знаю. Им хоть фуражку к голове прибей гвоздями «соткой» — не успокоятся, пока не сдохнут. Одна извилина в мозгу, и эта — от фуражки.

— Посмотрим, — Степан пожал плечами.

На следующий день, после того как батальон позавтракал, их выстроили на плацу поротно. У края плаца стояли три ГАЗ-66 с закрытыми тентами кузовами.

— Сегодня занятия по стрелковой подготовке, — объявил комбат. — Вас отвезут на стрельбище и там проверят, чему на срочной службе научили, — он усмехнулся. — Отправимся поротно. Начнем с девятой. Старший лейтенант, командуйте!