Книга Сними очки, ботаничка, страница 82 – Анастасия Боровик

— Понимаешь, ты же смотрел всегда только на красивых. А если бы потом узнал, что я вот такая, с очками, красным носом… Ты бы разочаровался и, может, всем рассказал. Не знаю, может, и сейчас пойдёшь смеяться со всеми. Пусть будет так, уже неважно…

Он берет меня за руку и аккуратно усаживает обратно. Берёт моё лицо в свои ладони и говорит:

— Глупая ты. Я бы так не поступил.

— Я умная. Может, некрасивая, но умная, — прямо смотрю на него.

— Неа. Красивая и глупая, — смеётся он, и его взгляд скользит по моему лицу к губам.

И я понимаю, что он хочет меня поцеловать. Кто бы знал, что всё так закончится, даже не начавшись.

— Я теперь люблю другого... — говорю тихим голосом.

— И что, я совсем больше не нравлюсь? — смотрит на меня пристально, не отпуская моего лица.

— Нравишься. Как человек.

— Классненько, — он опускает руки.

— Так получилось. Просто он обратил внимание на меня настоящую, и с ним было так легко.

— Ну, может, если бы ты дала мне шанс узнать тебя, то поняла бы, что со мной тоже неплохо, — с раздражением произносит он.

— Но это ещё не всё, — мой голос снова дрожит. — Самое страшное — другое.

— Слушаю, Мирослава, — нарочито выделяя «слава» в конце, говорит он.

— Помнишь актрису, которая была с твоим папой?

— Ты опять? И что? — чувствую, как от милого мальчика не остаётся и следа.

— Это моя мама, — тихим, но чётким голосом говорю я, не отрывая от него взгляда.

Я приму всю ненависть на себя, решаю я. Не буду прятаться. Хоть дети и не отвечают за грехи родителей, в реальности это никого не волнует — страдает вся семья. Вспоминается, как в древности в некоторых странах, например в Корее периода Чосон, за предательство могли казнить весь род. Жестоко, но логика та же: вина ложится на всех.

Фомин смотрит на меня странно. В его глазах нет ненависти, даже злость уходит, все чувства будто стираются, оставляя лишь опустошённость.

— Митя, прости. Я не знала, это ужасно. И сегодня, когда я увидела их дома… — пытаюсь говорить быстрее, но запинаюсь, — я сказала, чтобы он ушёл, и чтобы она выбрала — он или я… Ты понимаешь, он совсем… хотел ремнём меня, а она… она даже не скрывает… Прости, прости, пожалуйста… Я так виновата… У тебя такая мама, она такая хорошая женщина… Я не знаю…

Я смотрю на его безразличный вид и снова рыдаю. Мне хочется встряхнуть его, умолять: «Скажи хоть что-нибудь, обзови нашу семью как угодно, выскажи свои чувства».

Парень притягивает меня к себе и крепко обнимает, так сильно, что все ребра сдавливает. Он сжимает мою куртку и другой рукой гладит меня по голове. Я чувствую его тёплое дыхание. Меня трясёт, я дёргаюсь в его объятиях.

— Успокойся. Это вообще не твоя вина. Ты тут ни при чём, чтобы извиняться. Я же говорю, что ты глупая, — его грудь вздрагивает в лёгком, печальном смешке.

— Что делать? Рассказать твоей маме? Или что? Я не знаю…

— Нет. Никому не надо ничего рассказывать, — отдаляется Митя.

— Но она же сможет уйти. Он бьёт её? А тебя? Он собирался меня ударить, — голос мой предательски дрожит.

Митя смотрит на меня, и мне кажется, в его глазах блестит сочувствие и какое-то странное понимание.

Я спрашиваю: — Ты не хочешь об этом говорить? Может, ты его любишь, как я маму, и не хочешь, чтобы они расстались? Тогда я пойму, конечно…