Книга На червленом поле, страница 98 – Мария Воробьи

Тут бы Сезару успокоиться, но он не успокоился:

— Говорят еще, что Франческо Гонзага, муж Изабеллы д’Эсте, сестры твоего Альфонсо, тоже шлет тебе письма, пахнущие медом и грехом. И за это Изабелла, называющая себя Примадонной среди итальянских дам, ненавидит тебя.

— Он шлет мне такие письма, – ответила Лукреция. – Но Изабелла ненавидит меня не за это. Изабелла думает, что я кукушонок в ее высокородной герцогской семье. Яйцо василиска в гнезде певчих птиц. Сама она теперь маркиза, а я, дважды уже бывавшая замужем, герцогиня, жена ее брата. Она шлет другим дамам бальцо, прекрасные шиньоны по турецкой моде, круглые каркасы из покупных волос и дорогих тканей, как знак ее расположения. Но мне она их не шлет… Ты знаешь, она ненавидит женщин… Даже собственных дочерей – особенно собственных дочерей. Кормилицу для своих собак она выбирает тщательнее, чем для дочерей, которые виноваты тем, что были рождены девочками. А я была бы рада девочке…

Долгая речь утомила ее, и она тяжело поводила плечами по подушке, чуть сползла вниз. Потом спросила, размазанно глядя на него сквозь полусумрак ресниц:

— Куда ты отправишься сейчас?

— В Рим. Остался последний город из семи, Урбино. В Риме я соберу полки и отправлюсь в свой последний поход. Пожелай мне удачи, сестра.

— Возьми там, в сундуке, – сказала она, – ножницы.

Он подошел к широкому кассоне, стоящему в изножье кровати. Это был свадебный сундук, и изображена на нем была нагая Венера, держащая в ладони горсть винограда. Пожелание счастья, многочисленного потомства – подарок свекра Лукреции. Сезар откинул крышку, и правда: на самом верху стопки тканей лежал поднос, а на нем – маленькие серебряные ножницы. Он вложил их в слабую ладонь Лукреции. Та отделила одну из своих прядей, щелкнула ножницами.

Сказала:

— Возьми с собой. Пусть тебя бережет. Мне кажется, тебе понадобится оберег, милый брат.

Сезар принял прядь и спрятал ее у сердца, с тем чтобы потом зашить в тряпицу и всегда носить ее с собой. Он поцеловал Лукрецию в лоб и покинул ее.

Хуан шел по городу и видел, как город изменился. Как выросли деревья там, где их не должно быть. Как те, кого он знал детьми, отрастили длинные бороды. Те женщины, которых он любил, чьи полные плечи целовал от пения соловья до пения жаворонка, стали уже не только матерями – бабушками, и волосы их стали седыми. Это напугало Хуана, ему показалось, что он сам стар, только не видит этого со стороны. Он взглянул на свои руки, но на них не было гречки и лишних складок – то были праздные руки мужчины, которому не исполнилось еще и тридцати лет. Он искал свои отражения: в зеркале, в луже, в бокале, в гладкой полированной поверхности щита. Но мир был стар, а он был молод.

Тогда он пошел в замок Святого Ангела, где должен был находиться его отец. Его встречали и удивлялись ему. Говорили:

— Хуан Гандийский? Который младший? Сын Хуана де Борха и Марии Энрикес де Луна? Внук святого отца?

Хуан сначала пытался протестовать, но потом принял то, как его называли.

Его проводили к отцу. Папа Александр сидел у окна и казался очень старым и седым, и искра былого лукавства не сверкала в его глазах. Хуан опустился на колени и поцеловал перстень, а после обнял отца.