Книга На червленом поле, страница 97 – Мария Воробьи

— Мы опасались худшего, но сейчас угроза миновала. Она металась в беспамятстве, и я хотел приказать ее остричь…

Сезар остановился. Альфонсо остановился тоже и с некоторым раздражением продолжил:

— Но я раздумал. Потом она пошла на поправку. Но все еще слаба. Она будет рада видеть вас.

Сезар кивнул и остановился у дверей. Здесь Альфонсо его оставил, одного с его ожиданием и печалью, с почти мальчишескими страстями.

В конце концов – то была вечность, вечность стояла между ними и скалилась, как пес, – он вошел в ее покои. Там больше не было никого: ни служанок, ни дам из ее свиты, ни каноника, ни прелата – и Сезар мимолетно возблагодарил за это Бога. Он сделал несколько шагов вперед, к кровати.

Она лежала среди подушек, она была белее молока, белее пиков Альп в самые суровые зимы, белее платья девочки, которую в десять лет приводят к первому причастию, ему было больно от того, как она была бледна.

Сезар сделал несколько шагов к ее кровати и пал, рухнул на колени. Протянул дрожащие руки, обнял ее. Спросил:

— Как ты?

Она слабо улыбнулась ему – и он возненавидел эту улыбку, потому что так и только так улыбались мученицы на картинах в церквях, – и сказала страшное:

— Не живут мои дети, брат.

Тогда Сезар сел на ее кровать, а после осторожно и нежно обвил ее руками, положил голову ей на пустой живот. Сказал:

— Но ты поправишься, сестра, я вижу предстоящий румянец, который появится через день или два на твоих щеках.

— Останься со мной, – попросила Лукреция, опуская пальцы в темную смоль его волос. – Не покидай меня, как все покинули.

— Я не могу, – сказал он, закрывая глаза, отдаваясь ее ласке. – Мне нужно ехать дальше, мне нужно сражаться, мне нужно завоевать еще графство, герцогство, королевство, империю. Я не могу остаться с тобой, но я хотел бы оставить тебе свою душу, чтобы спала у тебя за пазухой.

— Это ее не убережет, – тихо сказала Лукреция и стала наматывать его пряди на тонкие пальцы.

Кто-то мелькнул в дверях: это был Альфонсо, ее муж. Он остановился в проходе, но потом тихо и осторожно сделал несколько шагов назад, и никто не заметил его.

— Что маленький Родриго? – спросил Сезар, не открывая глаз.

Лукреция вздохнула глубоко и печально.

— Он все теперь сидит на кресле возле окна. Иногда через него просвечивает солнечный свет. Он не ест, не дышит и не говорит.

— Что Альфонсо думает по его поводу?

— Он ничего не говорит, как будто того не существует. Есть какие-то вещи, за которые он не заступает.

— Мне еще говорили, – и тут Сезар открыл глаза, оторвался от нее, сел и внимательно посмотрел на нее, – мне говорили, что какой-то поэт по прозвищу Эрколе Строцци пел тебе любовные песни, и целовал твои руки, и посвящал тебе сонеты и пьесы, а потом был заколот тринадцатью ударами кинжала у дверей церкви, когда твоего мужа не было в городе. Это Альфонсо приказал?

— Строцци же и тебе написал поэму, в которой молит Юпитера сделать тебя бессмертным, – слабо улыбнулась Лукреция.

— Она глупа. Я уважаю лесть тонкую, но не терплю лесть грубую. Но ты не ответила на мой вопрос: любил ли он тебя, за это ли он был убит?

— Ты бы так сделал?

— Я мог бы приказать это, – ответил он. – Но за такое – сам бы заколол. Так правда это?

— Нет. У него была прекрасная молодая жена, с которой они очень любили друг друга и с которой прожили всего тринадцать дней после свадьбы. Тринадцать дней – и тринадцать ударов кинжала. Он носил не те письма, бедный Эрколе, но не любил меня.