Книга На червленом поле, страница 32 – Мария Воробьи

— Хорошо, – сказал бледный папа римский, но в глазах его мелькнуло что-то темное, что-то очень тонкое и лукавое. – Тогда я наделю кардинала Валенсийского полномочиями легата Святого престола^[20]. Когда король Неаполя будет низвергнут, кардинал помажет вас на царство – так же, как это бы сделал я сам.

Хуана задержали ветра. Вдруг поднявшиеся, могучие, еле протиснувшиеся через Гибралтар, по-океански буйные, они всласть наигрались с кораблем. Хуан чувствовал себя Одиссеем, когда вместо того, чтобы прибыть в положенный срок, прибыл, опоздав на месяц. Сухопутная почта его опередила: и хоть влияние его еще требовалось при испанском дворе, в другом он опоздал. Сын его был рожден, и не только рожден, но и наречен, и не только наречен, но и крещен.

Хуана это не особенно расстроило. Он только спросил у жены:

— Как назвала?

Мария Энрикес сказала, помедлив:

— Хуаном.

Хуан-старший засмеялся счастливо, потрепал жену за щеку, подхватил неумело младенца, взвесил на руке, как взвешивал бы щенка или поросенка, которого собирался купить. Потом вернул жене и сказал:

— В мою честь? Ну и хорошо, вон он какой здоровяк! Настоящий боров де Борха! Ну ты молодец, молодец. Надо будет еще одного… Но это потом, потом.

Он не старался долго делать вид, что ему интересно: в ту же ночь, уставший от долгого плавания и воздержания, пошел по кабакам и борделям.

Мария Энрикес смотрела, как кормилица укладывает ребенка. Подошла к колыбельке, натянула одеяльце повыше и сказала – то ли мужу, то ли сыну:

— Нет, не в честь отца. Так меня когда-то просили. Так мне когда-то сказали.

Хуан-старший был ей плохим мужем, но она поняла это не сразу. Он покинул ее вскоре после женитьбы – и оказалось потом, что непраздной.

Семья Марии Энрикес знала о жизни, что он вел в Риме, но молодую женщину в ее положении старались не тревожить – как и молодую мать впоследствии. Он был безалаберен по части писем, но когда она послала ему письмо, полное завуалированных намеков на ее положение, он ответил, и оказалось, что он едет прямо к ней. Это немного расположило ее сердце к Хуану, но вскоре она, проницательная и мнительная, к отвращению своему, поняла, кто он такой.

Хуан не менял своих холостяцких привычек и, удовлетворившись письмом от отца, в котором говорилось, что между Римом, Неаполем и Францией установлено новое равновесие, принялся вести жизнь такую же веселую и беспутную, какую вел всегда.

Мария Энрикес смотрела на него пронзительно, когда он выходил в ночь, и черный плотный бархат ее платья частоколом стоял вокруг нее – строгий и испанский, Хуан уже почти отвык от таких донн в Риме. Он, не оглядываясь, но чувствуя ее тяжелый взгляд, направленный между лопаток, стремительно выбегал в темноту ночи.

— Нет, право, римские женщины куда ласковее, – говорил он своим стражникам и спутникам, когда они отправлялись к веселым улицам. – Они носят разноцветные платья, которые обхватывают их туго, словно перчатки. У них веселые и живые лица, они не смотрят так в спину мужьям, словно хотят просверлить в них дырку. Они сами не прочь повеселиться!

С непотребными девками Мария Энрикес немного смирилась, но оказалось, что Хуан волочится за какой-то замужней дамой, дочерью герцога, женой графа. Это было куда тяжелее, чем женщины в борделях. Эта новость проворачивалась сверлом в груди, вставала колом в животе, в котором опять жил его ребенок. Это было уже настоящее предательство.