Книга На червленом поле, страница 33 – Мария Воробьи

Мария Энрикес проводила много времени в церкви и столько же – в детской, но и то и другое вдруг перестало приносить ей удовлетворение.

В церкви стояла статуя Девы Марии, прекрасной и златовласой, в синем бархатном плаще. На шее у нее висело дорогое коралловое ожерелье. Младенец Иисус смотрел ласково и сосредоточенно – так же, как смотрел малыш Хуан, когда пил молоко. На шее у статуи божественного младенца висела веточка коралла. Как и все знатные матери, Мария Энрикес заказала такую же сыну: считалось, что он отгоняет злых духов, а также помогает прорезываться зубам. Только младенец был златовласый, а пушок над головой маленького Хуана был черным. А еще у него был отцовский нос, уже сейчас, в младенчестве, какой-то длинный. Мария Энрикес все равно его любила, и любила ходить в церковь, и думала, что ей будет этого хватать, но сейчас хватать перестало.

Хуан перестал ходить к девкам, и выписал себе новые наряды, и духи, и завел нового и дорогого цирюльника, и даже, кажется, пить перестал.

Мария Энрикес не знала, надеяться ли ей на то, что ему надоест или что та дама откажет быстрее. Но если она откажет, она, наверно, расскажет своей семье, а может, даже скажет мужу. И тогда все будут смеяться над Хуаном – и еще больше будут смеяться над его строгой женой, а муж графини, быть может, и вовсе захочет отомстить. Нет, уж лучше просто Хуану надоест – у него ветреное сердце, это всем известно. Пусть ему надоест!

Но правда оказалась страшнее, чем надеялась Мария Энрикес: та дама ему не отказала. Они ездили вместе на охоту, сидели рядом на пирах, весело проводили праздники. Она смеялась его шуткам, она хлопала его игриво по щеке.

Он уходил ночью, но не так крадучись, как уходил прежде на пирушки и к девкам, а словно демонстративно. Теперь он не боялся тяжелого взгляда жены – теперь он раздражал Хуана. Но хуже было другое. Мария Энрикес смирилась бы с несчастьем их обоих, но Хуан уходил, светясь, приходил, сияя. Он был счастлив – и этого она не могла ему простить.

Мария Энрикес тяжело носила ребенка: не так, как первого. С первым она летала. Ей казалось, что она проглотила бычий пузырь, что позволяет плавать, или охапку перьев, что позволяют летать, – ей казалось, что живот тянет ее вверх, делает легкой и прозрачной. Когда она шла, ее ноги касались земли только на считаные мгновения, остальное время она парила над землей – невысоко, но между подошвой ее обуви и полом можно было спокойно прокатить яичко. Но это было тогда. Теперь же она гнулась к земле, как старуха. Ребенок тянул из нее все силы и соки, а его отец – всю радость.

Наконец она разрешилась от бремени маленькой крикливой дочерью, такой же черненькой, как оба Хуана.

Тут Хуан явился, снова подкинул ребенка над колыбелью, цокнул языком, что не мальчик, спросил только:

— Как назовешь?

Подразумевалось, что всех детей называет она. Что он признает за ней это право.

Мария Энрикес, приподнявшаяся на кровати, задумчиво смотрела на него. В комнате царил полумрак – считалось, что яркий свет вредит молодым матерям. Марии Энрикес предстояло провести в постели еще две недели плюс к тем неделям, которые она провела здесь в ожидании родов – так тоже было принято: уходить в уединение заранее. С ней были ее наперсницы и служанки, к ней приходила экономка и к ней приводили сына, но круг был ограничен, и сейчас ей странно было видеть кого-то чужого – мужчину, мужа, и она даже рада была его видеть, и сказала: