Книга Вербы Вавилона, страница 61 – Мария Воробьи

Набонид долго смотрел на своего сына и все не понимал, как у него мог родиться такой сын. Набонид читал сердца легко и просто, но Валтасарово сердце было скрыто от него – и то был день, когда отец в первый раз испугался своего сына.

Набонид пошел к людям. Велел собрать трупы, забросать кровь песком, а тела отвезти на кладбище.

Прислали гонцов к жрицам, и трое пошли, и Шемхет – одна из них.

Она ходила между разложенных людей и дивилась тому, что может случиться с непрочным человеческим телом. Тех, у кого целы были лица, гладила по щекам, пытаясь их разгладить: уходить в вечность надо спокойно, а раз случилось умереть вот так – кроваво, суетно, больно, – то пусть спокойным будет хотя бы посмертный лик.

Шемхет хотела спеть колыбельную, которую всегда пела покойникам, но не смогла: пришли родственники. Падали, плача, на бездыханные тела. Бились оземь, разбивали лбы. Кричали. Орали. Тормошили – вставай, мол. На кого оставил? Как смел? Вставай!

Шемхет подошла к одной вдове, чтобы утешить. Женщина плакала, обнимала обмякшего мужчину и шептала имя:

— Угбару, Угбару…

Но горе ее было безутешно. А за то время, что Шемхет гладила по голове женщину, пришли еще десять человек.

Вчера – мужья, жены, дети, родители.

Сегодня – вдовцы, вдовы, сироты, бездетные.

Шемхет чувствовала себя так, что если бы можно было ухватиться за горло и разодрать тело на две половины, чтобы было две Шемхет, чтобы каждая из них могла утешать родственников и собирать покойников – она бы сделала это, не колеблясь.

В отчаянии она отвернулась от людей.

Я не могу помочь всем вам, как мне помогать вам, если я знаю, что всем не могу помочь?

Она отвернулась, прошла вперед. За свежими могилами вставали старые могилы. Они тянулись в бесконечность, в безвременье, их было очень много. Над ними словно нависла черная тень. Мертвых – даже тех, что умерли очень давно – тоже надо было кормить. Лить им молоко и мед на могилы. Но люди были голодны и не носили ничего на могилы. И мертвые голодали вместе с живыми.

Голод мертвых был даже страшнее голода живых, плач их был совсем тихий, надрывный, потому что они сами уже ничего не могли и должны были ждать милости.

В отчаянии Шемхет отвернулась и от старых могил.

Взгляд ее упал на воинов, стоявших в оцеплении. Несколько командиров наблюдали за похоронами. Одного из них – худого, с острым взглядом – Шемхет знала: Аран. Это был Аран.

Он осунулся и похудел, и теперь в лице его проглядывало что-то мучительно горькое. Но он был жив. Он не погиб в боях с кочевниками, его не скосил голод. Он с жалостью, с состраданием смотрел на раздавленных: он не знал о кровавом приказе брата. Набонид не доверил этого ему. Кроме Арана, у Набонида было еще пять сыновей, от другого брака – от царевны, дочери Навуходоносора. И каждый из сыновей царевны понял бы, зачем Набонид пустил слух, зачем отдал Валтасару приказ, зачем потом покрывал деяние Валтасара. А Аран не понял бы – он не был способен править.

Но именно он сейчас стоял во главе стражников, которые разбирали завалы тел. Всю ночь они работали, всю ночь и весь день, и глубокие тени залегли под глазами Арана. Но он не переставал жалеть погибших.

Шемхет увидела его и почувствовала, как что-то тянется по ее щекам, нежданное, напряженное, и мышцы болят от натуги. Тогда она стерла с лица улыбку, но улыбка была, Шемхет знала об этом, Шемхет навечно запомнила это.