Книга Вербы Вавилона, страница 60 – Мария Воробьи

Потом привезли ее детей, и, омывая их нежные лица, Шемхет все думала о том, как ей повезло, что она бездетна. Как страшно это – быть матерью. Как хочется развести беду руками, утаить от любого зла, сохранить. Но самое страшное при этом – знать: что не утаишь, не разведешь, не спасешь.

Потом пошел слух, будто Нериглисар откроет амбары.

О слухе этом знали все, и до жриц он тоже дошел. Служанки говорили привратникам, привратники – посетителям, посетители – торговцам, торговцы – гостям, гости – женам, жены – подругам, подруги – любовникам, любовники – детям, дети – игрушкам. Игрушки никому не говорили, молчали, глядя в пустоту продавленными в глине глазами.

Слух отхлынул от дворца, как отлив, и вернулся позже приливом морским. Высоко поднялся, много нового принес, дошел до самого царя.

Набонид, который слух и пустил, вкрадчиво сказал Нериглисару:

— Царь, громко скажем, на всех улицах и переулках, а то как бы не вспыхнули голодные бунты. А выкатим всего пару телег. Восхвалять будут за щедрость.

Царь смотрел в пустоту совиными глазами, ничего советнику не ответил, словно бессилие его сковало.

И Набонид это понял, и Набонид сделал по-своему. Он позвал к себе своего второго сына по имени Валтасар. И сказал:

— Говори на всех площадях, во всех храмах. Открой хлебницы, но выкати две телеги.

И Валтасар, юноша со злыми глазами, ответил отцу:

— Как бы не побили друг друга. На всех не хватит.

Набонид же сказал ему медленно:

— На то ты там и будешь. Но если что случится, то ни я, ни царь тебе это в вину не поставим.

Они разошлись, и каждый думал, что понял другого. Но слова Набонида упали в плодородную землю. В плодородную, да не ту, ибо Валтасар знал лишь один язык – и это был не язык милосердия.

Именем своего отца он совершил страшное. И многие прокляли бы его, если бы поняли, но мало кто понял. А из тех, кто понял, – никто не проклял.

В день, когда сказали, что будут раздавать хлеб из амбаров, народ пришел на узкую улицу подле дворца. С трех сторон она была окружена стенами и едва вмещала всех. Народ напирал на ворота, ведущие во дворец. Пришли многие: и мужчины, и женщины, и молодые, и старики. Некоторые держали детей на руках.

Думали, ворота откроют на рассвете, но их не открыли. Пустили слух, что хлеб только достается из царских амбаров и будет только к зениту. Ждали, солнце парило людей, которые все прибывали. Становилось тесно. Тесно и жарко.

К зениту на воротах показались несколько воинов, и они сказали, что хлеб нагружают на царские повозки, и будет он только к вечеру.

А толпа все прибывала. Некоторым людям было плохо, но вывести их из толпы не было никакой возможности. Они так и умерли там, и остались стоять, подпираемые другими.

Народ все прибывал. И к вечеру, когда стало понятно, что раздачи не будет, людей было уже намного больше, чем могла в себя вместить маленькая улица. Люди заволновались, как море, как огромный, тупой, страшный зверь. И зверь начал пожирать себя сам.

Не со зла.

Не со зла.

Люди поднимали на руках детей, падали под ноги, упирались, роняли, давили, хрипели, умирали.

Красным-красна стала улица.

Отхлынуло море людское, с ужасом, с радостью выживших, со стыдом.

Валтасар же, услышав об этом, велел раздать одну повозку хлеба с другой стороны дворца и бестрепетно встречал все косые взгляды: он выполнил свое слово, а то, что чернь не поняла – то беда черни.