Книга Вербы Вавилона, страница 57 – Мария Воробьи

Тогда Убартум пошла в храм Мардука. Пошла на рассвете, никому ничего не сказав. Долго стояла на вершине зиккурата, долго смотрела слезящимися глазами на восток, но вернулась молчаливая и мрачная.

Одернула жриц, которые что-то шутили между собой, и сказала:

— Заготавливайте воду и травы.

Жрицы, послушные ее воле, разбрелись по склонам и берегам Евфрата, но там не было уже ничего – одни сгнившие, черные корни, одни сухие колючки.

Молодые жрицы принесли эти корни Убартум, думая, что она, быть может, сожжет их или выбросит, но Убартум обернула их бережно тряпочкой и спрятала куда-то за алтарь.

Собрала женщин и сказала:

— Скоро будет у нас много работы.

Молоденькие жрицы переглянулись и не поняли зловещих знаков, забыли о словах Убартум почти сразу.

Но Шемхет зашла к ней в комнату после собрания и прямо спросила:

— Что грозит нам? Чума? Война?

— Нет, – сказала Убартум, укладывая хлеб в тряпицу, чтобы он зачерствел, и доставая из сундука мешок с деньгами. – Голод.

— Ты уверена?

— Нет. Быть может, я уже стара. Меня взяли в верховные жрицы за царскую кровь, как и тебя. Но, в отличие от тебя или Айарту, я всегда плохо понимала волю пресветлой госпожи. Считается, будто дева царского рода – это хорошая жертва для богини, и это заменяет дар. Когда-то я была уверена, что да. Потом уверена, что нет. Сейчас не знаю.

— Может, случится так, что знаки, которые ты прочитала, не означают голод?

— Может, но если я и ошиблась в знаках божественных, то я не ошибусь в знаках земных. Три голода прошли через Вавилон на моей памяти, один из них – великий. Тогда ели…

— Обезьян? Собак? Лошадей?

— Нет, – сказала Убартум и достала из мешочка деньги. – Раздай сестрам, пусть купят муки, вяленого мяса, сушеных фиников – всего, что может долго храниться. Это все деньги храма. Идите сами, не посылайте служанок – вам продадут вернее, не завысят цены и побоятся обмануть. Но вам уже не удастся купить много. В Вавилоне есть старики, которые читают земные знаки еще лучше, чем я.

Шемхет взяла золотые монеты в ладони, и они чуть не просыпались – так много их было. Она раздала деньги жрицам, и вместо обычных служб они весь день рыскали по городу, торгуясь, ругаясь, назначая доставки. Покупая, покупая, покупая…

К концу вечера, когда все, обессилевшие от усталости, вернулись домой, в мертвецкой их ждало шесть тел. Одно обмывала Убартум, а другие лежали тронутые лишь легким тлением. Шемхет чувствовала натруженность в ногах, усталость в спине. Но, закусив губу, встала рядом со старой жрицей. И все последовали ее примеру.

К утру мертвецы были убраны, как полагается.

Жрицы пошли спать. А пока они спали, вместе с дневной жарой в город вошел голод.

Он не был страшным.

Он не был великим.

Он остался в хрониках – но не в памяти людской. Лишь в глиняных хрониках, но не в сдавленном шепоте, не в черном ужасе, что живет в глубине людской памяти долгие, долгие столетия после того, как все закончилось. Не боялись семь поколений спать ночами, вспоминая о нем. Ни одно поле не назвали «голодным» после него, ни одну реку – «мертвой».

Это был первый голод, который пережила Шемхет.

Потом она вспоминала его, как сон. Иногда это было тяжелое воспоминание. Иногда, сильно позже, уже к концу жизни, голод вспоминался с удивлением: почему он казался страшным? Она видела вещи страшнее, намного страшнее.