Книга Чудовища на Полынной улице, страница 53 – Ольга Болдырева, Анна Сешт, Татьяна Ван, и др.

Шептались, что она «заглядывалась» на отчима. Что пыталась соблазнить его «под носом бедной матери».

Что отчим поддался, от стыда запил и спалил дом, а заодно себя вместе с ним.

Что все беды «от баб и вертихвосток» вроде Арины.

И никому, кажется, не пришел в голову самый простой вариант. Мать ушла потому, что Арина отчима – уже не папу, нет, кого угодно, только не папу – убила.

Софе как раз исполнилось семь. Мать устроила праздник. Украсила дом разноцветными шариками, купила торт – сметанник, Софин любимый, – позвала гостей. Но сестра сидела за столом белая и грустная, чужая. А после праздника исчезла.

Арина нашла ее в сарае. Софа сидела на полу, желтеющем соломой, и смотрела перед собой.

— Я попаду в ад? – спросила она.

Арина удивилась:

— Если таких, как ты, туда отправляют, то рай, должно быть, пуст.

Софа вздрогнула и вдруг заплакала. А потом рассказала, как папа просил хранить «их секрет», чтобы не расстраивать мать, как приходил в комнату тайно почти каждую ночь, как просил «приласкать», как сам делал нечто, чему сестра стыдилась дать название.

Стук-стук-стук – сердце стучало, стучало, стучало звонко и больно – стук-стук-стук – секрет-секрет-секрет – папа-папа-папа – отчим-отчим-отчим – ненавижу-ненавижу, ненавижу, ревел проснувшийся полуночник, – стук-стук-стук – надо наказать, надо, надо

перестать

быть

собой

надо

стать ветром

стать бурей

стать злостью

бесплотной

беспощадной

бездумной

надо

наказать

ворваться в дом

морским штормом

подхватить испуганного

отчима

и бить

бить

бить

еще

еще

еще

о потолок

о пол

о стены

— Арина! – завопила где-то вдалеке мать. – Не надо!

отчим

встал на колени

унижался

умолял

смешно

было бы за кого умолять

отчим упал

тихий

покорный

мертвый

не человек

а пластмассовый манекен

дом вздрогнул

стены покачнулись

потолок затрясся

рушиться

дом начал рушиться

кирпич за кирпичом

доска за доской

что ты наделала

что наделала

что

Арина стала собой так быстро, что и буря, и мертвый отчим, и даже рассказ Софы – все казалось сном. Но вот они, руины, прямо перед ней, вот дрожащая сестра, вот мать, задыхающаяся от крика.

Прибежал дед, обнял Софу. А мать все стояла на коленях и ревела – да, не плакала, не рыдала, а ревела – кричала, что пойдет в полицию, найдет управу, что ненавидит ее, Арину.

— Пойдем, Тучка, – позвал дед. – Пойдем со мной.

И Арина пошла. Покорно и спокойно. Ей было все равно, куда идти и с кем.

В полиции не стали расследовать смерть отчима. Сказали, это несчастный случай (кто-то поджег руины после случившегося, и все списали на пожар, даже экспертиз не проводили). А мать исчезла. Она не появлялась в доме на Облачке, не звонила и не писала. Одни говорили, что мать уехала из Онеги на заработки, другие твердили, что «бедная женщина» наложила на себя руки и утонула в море.

Арина не знала, что случилось. Зато очевидным было другое: она, Арина, – чудовище. И ее существование оправдывала только Софа. Вот ради нее и стоило жить. А еще – никогда не думать про День-Который-Нельзя-Вспоминать и не давать ветру-полуночнику проснуться.

Пусть спит, пока сама Арина этот мир не покинет.

Арина не знала, что говорит во сне, пока об этом ей не сказал Володя. Оказалось, почти все сказанное касалось полуночника. И дара Арины (или проклятия).