Книга Выше неба не будешь, страница 98 – Станислав Федотов

— Откуда у паренька такая революционность? Он и жизни-то совсем не знает, а вот поди ж ты!

— Да он не только на словах, он и в бою впереди, – говорили другие. – И пуля, слава богу, его не берёт.

— Орлёнок, право слово, орлёнок, – говорили третьи.

Но все любили и вдохновлялись энтузиазмом комсомольца.

17 ноября стрелки 1-й, 2-й и 5-й Амурских бригад, кавалеристы 2-й отдельной кавбригады и партизаны 4-го Ингодинского отряда блокировали, а в ночь на 18-е с боем взяли Даурию, захватив при этом белогвардейские запасы муки и сахара. Наголодавшись, бойцы разводили в солдатских котелках тесто и на кострах, используя крышки котелков, пекли сладкие лепёшки.

— Настоящие блюдники! – радовался Ваня, уминая полусырую лепёху.

Бойцы смеялись, поддакивая. Все были празднично настроены – бой, конечно, был жестоким, с большими потерями, но достигнутая победа перекрывала горечь потерь.

К костру, прихрамывая, подошёл человек в тулупе – крупный, чернобородый, чуб чёрный с сединой, вихор которого не смог удержать островерхий шлем с большой красно-синей звездой. Выглянувшая из-под тулупа кожанка, перетянутая портупеей, свидетельствовала о принадлежности хозяина к службе Государственной политической охраны. Ей полагалась такая форма.

— Угостите, земляки? – сипло, видимо, с мороза, спросил политохранник. – Давненько блюдников не едал.

Ваня, увлечённо рассказывавший что-то соседу у костра, поднял голову и едва не подавился куском лепёшки.

— Тятя, – произнёс он осевшим голосом, судорожно сглотнул и заорал: – Тятя-а! – вскочил, раскрыв руки, бросился к отцу, но в это мгновение короткий свист и взрыв снаряда в двух шагах от костра сначала, казалось, остановил его в броске, а затем швырнул на Павла с такой силой, что они оба покатились по снегу.

Народоармейцев будто сдуло, однако не все побежали в поисках укрытия – четверо поспешили к Ване и политохраннику, подхватили их под руки и потащили к бревенчатому забору – всё-таки какая-никакая, а защита, обстрел-то продолжался. Только там, под забором, уложив отца и сына на снег, обнаружили, что оба ранены – в спину Вани врезалось несколько осколков, в плечо отца, слава богу, только один. Сын принял на себя основной удар, предназначенный отцу.

В полевом лазарете Павел быстро пришёл в сознание. Его рана оказалась лёгкой – небольшой осколок прошил плечо насквозь, на удивление не зацепив ни одной кости. На соседнем топчане увидел Ваню, лежащего на животе лицом к нему. Глаза закрыты: то ли спал, то ли был без сознания. В лазарете было холодно. Павла укрыли его собственным тулупом, Ваню – ватным одеялом. Отец обеспокоился – не замёрз бы сынок, однако рядом никого не было, чтобы попросить об ещё одном одеяле.

— Ваня, – позвал Павел. Сын не откликнулся. – Ваня, сынок!

Сын чуть пошевелился, но глаза не открыл.

Спит, наверно, подумал Павел, ну и хорошо, ну и ладно. Был бы безнадёжен, не стали бы возиться. Главное – жив, а там – починят.

Весь девятнадцатый год для Александра Ивановича Матюшенского прошёл под знаком смерти. Он не был склонен к мистике, но 22 января, в четырнадцатую годовщину «Кровавого воскресенья», на рынке встретил старую цыганку, которая словно поджидала его, потому что сразу ухватилась за полу его поношенного пальто, совершенно негодного для амурской зимы: