Книга Выше неба не будешь, страница 55 – Станислав Федотов

— Гляжу: ты тоже крестишься, – сказал Гамов, аппетитно поглощая варёную картошку с квашеной капустой, политой постным маслом. – Большевики ведь Бога отрицают.

— Я – не большевик, – спокойно ответил Павел. – И в Бога я верю. В справедливого Бога. В того, который в душе всякого честного человека.

— Выходит, меня ты не считаешь честным человеком?

— С чего ты взял?

— Ну, ты ж в прошлом марте воевал против нас. В крови нас топил. А ведь мы, когда пошли против советов, ни одного большевика пальцем не тронули. В тюрьму определили – это да, по просьбе того же Мухина, чтобы защитить от разъярённых людей, но не то, чтобы расстрелять, не ударили ни одного. А вы что сделали с благовещенцами?! Для вас весь город был мятежным, значит, к стенке его! Это – честно? Это – справедливо?!

Гамов говорил вполголоса, но в словах его было столько боли и гнева, что Павла взяла оторопь, и он в который раз задумался, на чьей стороне правда. Однако спросил:

— А чё ж ты от своей правды в кусты сигаешь? «По состоянию здоровья» отмазался, а сам здоров, навроде марала. Партизан испужался?

Гамов покрутил головой и усмехнулся:

— Удивляюсь, с чего это народ так за большевиками пошёл. Мы самоуправление даём, а он отпихивается и в красное ярмо голову суёт. Да, царская власть была не сахар, так и советская не мёд. Ох, отыграется она на казаках, ежели победит! Нас же бешеными псами самодержавия называют, а с бешеными псами что делают? Правильно, пристреливают. Погоди, они с вашей помощью в силу войдут, а потом на костях ваших спляшут.

Павла охватила злость: тоже нашёлся ясновидящий!

— Народ не за большевиками пошёл, а супротив иноземного зверья и вас, которые на землю нашу это зверьё призвали, – осипшим от злости голосом выговорил он. – С большевиками потом разберётся и – будь уверен! – в новое ярмо голову совать не будет.

— Поживём – увидим, – снова усмехнулся, на этот раз с явной грустью, Гамов и повернулся к остальным сидящим за столом. – Ну, мне пора и честь знать. Прощевайте, дорогие мои!

Иван торопливо наполнил стопки. Выпили стоя, все, кроме Павла. Тот остался сидеть перед полной стопкой.

Гамов похлопал его по плечу и пошёл одеваться. Иван с Ильёй проводили гостя до дверей. Женщины и Павел остались за столом.

Хлопнула входная дверь, казаки вернулись к столу с волной холодного воздуха – продолжить вечерять. Одна бутылка коньяка осталась нераспечатанной, Иван подал её сестре – спрячь! – и налил всем «Амурской очищенной». Павел перелил коньяк из своей стопки в гамовскую и тоже налил себе водки.

— Об чём говорили? – спросил Иван.

Павел пожал плечами и опрокинул водку в рот. Зажевал калбой. Вопросов к нему больше не было.

Рано утром, едва лишь засинел восточный край неба, в дверь постучали. Павел с Еленой спали на кровати бабушки Тани, на кухне, за занавеской. Елена проснулась, растолкала мужа:

— Посмотри, кто там.

— Да кого принесёт в такую рань? – зевнул Павел. – Видать, послышалось.

— А вдруг за тобой пришли?! Гамов – ещё та сволота!

И, словно в подтверждение, стук раздался снова – правда не требовательно-властный, как стучат пришедшие с обыском или арестом, а спокойно-аккуратный, можно сказать, просительный.

Павел зажёг лампу, открыл дверь и вздрогнул: перед ним стоял Сяосун – в пимах, борчатке и собачьем треухе.