Книга Бедная родственница, страница 97 – Лина Хост

Матушка сидела в гостиной у окна, когда я вошла. С вязанием. Разумеется. Спицы у неё сегодня стучали особенно тихо и невинно. Она подняла глаза.

— Уже вернулась?

— Да.

— Быстро.

— Пикник оказался коротким.

Матушка посмотрела на меня внимательнее.

— Что случилось?

Я сняла шляпку и положила её на столик.

— Ты была права.

— В чём именно? — спросила она с подозрительным спокойствием женщины, готовой принимать извинения в любом объёме.

Я села в кресло напротив.

— Там просто трава и солнце. Ничего интересного.

Она, конечно, поняла, что я не рассказываю подробно. Поэтому она сделала редкую, почти святую вещь: не стала добивать.

— Я говорила, — только и сказала она.

Я посидела тихо. Минуты три. Потом взяла книгу, открыла её, прочитала одну и ту же строку пять раз, поняла, что не знаю, о чём она, закрыла книгу и стала смотреть в окно. День всё ещё был светлый, но к холмам уже тянулись серые облака. Сначала тонкие, почти прозрачные, потом плотнее и тяжелее. Ветер переворачивал листья на деревьях серебристой стороной, и всё вокруг постепенно теряло утреннюю открытую радость, становилось мягче, темнее, задумчивее.

К вечеру я не выдержала и ушла в сад. Сказала матушке, что хочу подышать воздухом.

Я шла по дорожке к беседке стоявший в глубине сада. Место было идеальное для того, чтобы думать о своей судьбе и делать вид, что думаешь о природе.

Я села на скамью. И стала пытаться думать о женихах. На крышу беседки упала первая капля. Потом вторая. Потом по листьям прошёл мягкий шорох, будто сад кто-то тихо пересыпал мелким бисером.

Начался летний мелкий дождик, он не бил, не хлестал, не заливал дорожки мгновенно, а просто падал ровно и спокойно, делая воздух прохладнее, запахи резче, а сад — чуть похожим на размытую акварель.

Можно было вернуться в дом. До крыльца было недалеко. Платье я бы, вероятно, не испортила. Волосы — ну, они и так жили своей отдельной жизнью, хуже бы не стало. Но я осталась.

Стоя у края беседки, я положила руку на деревянную стойку, и смотрела, как капли темнят дорожку, как на поверхности маленькой лужицы у ступенек расходятся круги. В доме, наверное, уже зажгли свечи. Матушка, возможно, спросила, где я, и кто-нибудь ответил, что мисс Макгрегор в саду. Эдвин, если услышал, наверняка нахмурился. Арчибальд, если ещё был в доме, возможно, тоже.

Пусть хмурится. У мужчин это иногда единственное любимое занятие.

Потом где-то на дорожке хрустнул гравий. Я обернулась. Эдвин шёл к беседке.

Без шляпы, вероятно, потому что если уж появляться в дождь, то нужно делать это так, чтобы у женщины потом были проблемы с внутренним равновесием. Тёмные волосы у него чуть намокли у висков, плечи сюртука покрылись мелкими каплями, лицо в сером вечернем свете казалось ещё строже, чем обычно.

Он поднялся на ступеньку и остановился у входа, не заходя сразу внутрь. Даже в беседку он входил так, будто сначала спрашивал разрешения у приличий.

— Лиззи.

Я выпрямилась.

— Лорд Уинтерботтом.

Он едва заметно поморщился. От титула.

Я заметила и, конечно, не испытала никакого злорадства. Почти.

— Я не помешаю?

Очень хотелось сказать: «Смотря чему. Если моему плану спокойно постоять и пожалеть себя, то уже помешали». Но я была воспитанная. Временами.

— Нет.

Он вошёл, постоял несколько секунд молча.