Книга Бедная родственница, страница 79 – Лина Хост

А мой дядюшка — точнее, не мой, разумеется, не Полинин, упаси Боже, а Лиззин, — мой дядюшка казался мне именно таким плодом. И это, заметьте, несмотря на провальный комплимент, постное лицо, эмоциональный диапазон, как я уже изволила выразиться, зубочистки, и прямую, как линейка в бухгалтерии, спину.

Встречаться с ним взглядом стало невыносимо.

И он, кажется, тоже это почувствовал, потому что мы оба, как два заговорщика, как две вороватые кошки на чужой кухне, старались взглядов не пересекать.

За завтраком я смотрела в свою овсянку так пристально, словно в ней проступали тайные письмена. За ужином — на канделябр, на матушкин чепец, на пятно на скатерти, на собственные пальцы, на что угодно. А он на свою тарелку, на окно, на чёртов барометр в углу, который он, к слову, изучал с таким видом, будто от показаний этого барометра зависела судьба Британской империи.

Но если уж случалось — нет-нет, да и поднимешь глаза не вовремя, — земля качалась. Честное слово, качалась.

Сердце подскакивало куда-то к горлу, потом падало в район желудка, потом снова подскакивало, потому что одного раза ему было мало. Мир, целый огромный мир, со всеми его материками, океанами, империями, чаепитиями и парламентскими прениями, сжимался до одного-единственного мужчины во вселенной — высокого, прямого, с этими его проклятыми краснеющими ушами, которые, кстати, в такие моменты тоже начинали предательски розоветь.

И — что хуже всего — мне казалось, что эту реакцию видят все. Матушка, со своими спицами. Горничная, прислуживавшая за столом. Кот, в конце концов. Барометр, и тот, кажется, посматривал с укоризной.

Да. Похоже, я подвлюбилась.

Именно так — подвлюбилась, а не полюбила; разницу я, поверьте тридцатитрёхлетней женщине с двумя серьёзными романами и одним совсем несерьёзным за плечами, знаю отлично. Полюбила — это когда ты хочешь с человеком завтракать всю жизнь, мириться с его носками на полу и тем, как он чавкает яблоком. Подвлюбилась — это когда тебе хочется, чтобы он один раз, ну хотя бы один раз, посмотрел на тебя как-нибудь не так, как на племянницу. А лучше — два раза.

Но… Тут, в общем, можно не продолжать. Просто — но. Но он мне дядюшка. Но мне двадцать, ему тридцать с гаком. Но Шотландия, тысяча восемьсот, приличия, тётушки, кузины, церковь по воскресеньям.

Просто но.

Придётся переждать, утешала я себя. Как пережидают простуду, насморк, страшный сон или внезапную страсть к покупке третьей пары туфель на распродаже. Скоро пройдёт. Само пройдёт. Всё проходит — и это пройдёт, как написано было, кажется, на каком-то перстне у какого-то царя; в нашей бухгалтерии Тамара Петровна любила его цитировать в моменты квартального отчёта.

А даже если не пройдёт — ну так и что? Всё равно я скоро выйду замуж. Найдут мне кого-нибудь или сама выберу. Вон, далеко ходить не надо — Эндрю Грант. Румяный, искренний, щенячий энтузиазм в глазах бьёт через край. Почти Колин Фёрт в мокрой рубашке, только помладше и... ну, попроще, что ли. Зато смотрит с обожанием. И уж там, в законном-то браке, как-нибудь оно... ну, вы поняли. Природа возьмёт своё, тело подскажет, разум смирится, дядюшка забудется.

Так я себе говорила.

И, надо признать, говорила убедительно. До такой степени убедительно, что временами почти верила.