Книга Бедная родственница, страница 81 – Лина Хост

Глаза. Веснушки. «Вы мне симпатичны как женщина». Если бы его попросили перечислить три вещи, которых при малейшем уважении к себе он не должен был произносить при Элизабет, он перечислил бы ровно эти. В том же порядке. С той же интонацией.

Он тихо, коротко выругался. По-шотландски. Потом сел, свесив ноги на холодный пол, и провёл ладонью по лицу, чувствуя под пальцами щетину, усталость и злость.

Надо было думать. Желательно — ясно. Желательно — честно. А для этого, как он давно знал, помогало одно: встать, одеться и уйти из дома.

Он оделся сам, отказавшись от камердинера, — отчасти из упрямства, отчасти потому, что не хотел, чтобы кто-нибудь сейчас видел его лицо. Надев рубашку и жилет, он было потянулся за сюртуком, даже накинул его, но, взглянув в окно, снял и повесил обратно: небо стояло безоблачное.

Руки сами, дольше нужного, поправляли манжеты. Запонки щёлкнули слишком громко. Ворот показался тесным. Собственные пальцы — неуклюжими. Всё раздражало.

Со стола он взял первую попавшуюся книгу, даже не взглянув на название. Какой-то трактат — не то о севообороте, не то о свойствах почв, не то об удобрениях; словом, что-то серьёзное и скучное, за чем при случае можно было для вида спрятать лицо, если по дорожке пройдёт садовник. И пошёл к пруду.

Дом он прошёл быстрым, чеканным шагом. Лакей у лестницы коротко поклонился. Горничная со стопкой свежего белья прижалась к стене, уступая дорогу. Эдвин кивнул обоим, не замедляясь, и мельком подумал: хорошо, что до сада всего шестьдесят шагов. Если бы было сто, он, пожалуй, не выдержал бы и принялся рассуждать прямо в холле, среди зонтов и шляп.

Снаружи ударило теплом и влажным запахом травы. Роса ещё держалась в тени. Гравий под сапогами хрустел сухо, коротко и почти зло — во всяком случае, ему так казалось, потому что всё вокруг этим утром казалось либо злым, либо укоряющим. Пчёлы над розами гудели лениво. Где-то в отдалении садовник вёз тачку, скрипевшую с такой безнадёжной добросовестностью, что и она действовала на нервы.

Он двинулся напрямик, через стриженый газон, к пруду, туда, где за купой старых дубов было тише, темнее и, главное, дальше от дома и Элизабет.

Под самым большим дубом он остановился. Постоял, слушая, как в кроне шевелится слабый ветер. Посмотрел на книгу у себя под мышкой так, будто впервые её увидел. Потом опустился на траву, прислонившись спиной к шершавому стволу.

Он раскрыл книгу. Что-то про известкование. На первой строке сбился. На второй понял, что не помнит первой. На третьей обнаружил, что глаза его скользят не сверху вниз, а откуда-то с середины страницы.

Он закрыл книгу. Положил рядом — не швырнул, нет, лорд Уинтерботтом в нём ещё бодрствовал.

Ладно. Думать так думать. Он взъерошил волосы — простой, почти крестьянский жест, которого давно за собой не замечал. Провёл ладонью по лицу. Потом, после короткой внутренней дискуссии, в которой лорд Уинтерботтом был предсказуемо побеждён, позволил себе ещё одно шотландское слово. Тихо. В адрес преимущественно себя.

Эдвин всегда злился тихо. С детства приученный не повышать голоса, не хлопать дверями и не давать лицу ни единой лишней эмоции, он вообще всё переживал внутри: под туго застёгнутой рубашкой, под безукоризненно завязанным шейным платком, под этой проклятой прямой выправкой, которую в него вбивали гувернантки. И вбили.