Книга Бедная родственница, страница 77 – Лина Хост

Но лорд Уинтерботтом поднял на меня глаза и сказал очень ровно, очень тихо, очень окончательно:

— Не стоит ничего говорить, Элизабет.

И вот это «не стоит» прозвучало не мягко, не ласково, не с той учтивой осторожностью, с какой мужчины обычно уговаривают женщин не поднимать неудобные темы, а с сухой, отрезающей точностью. Как топором по бревну. Я замерла с незаконченной фразой на языке.

Досаднее всего было даже не то, что он сказал мне про глаза, потом про веснушки, потом вдруг — как бы между прочим признался, что я ему симпатична как женщина. Нет. Досаднее всего было то, что я понятия не имела, что с этим делать.

В моём мире подобный пассаж имел бы простую и короткую судьбу. Поднятая бровь, прищур: «Эдик, ты что, подкатываешь?» Или, если совсем честно: «Ты чего от меня хочешь, вообще-то?» Ясно, грубо, местами смешно, в конечном счёте полезно.

Но здесь подобный вопрос прозвучал бы не просто дерзко — дерзость ещё можно пережить, — а жалко. Девушка, которая требует объясниться за комплимент про веснушки, выглядит не гордо, а настойчиво. А настойчивость женщины в подобных обстоятельствах в любом столетии мгновенно приобретает привкус неловкости.

Весь цивилизованный мир, если вдуматься, давно построен на том, чтобы женщины не задавали прямых вопросов о том, что мужчины имели в виду, когда говорили вещи, которых можно было бы и не говорить.

Карета стояла на месте. Снаружи раздавалось тяжёлое мычание. Лорд Уинтерботтом смотрел в окно. Я сидела, молчала и пыталась думать.

Получалось скверно. Мысли не выстраивались в цепочку, а расползались, как вода по камням. Что это было? Зачем? Что означает в данном веке «вы мне симпатичны как женщина», если три недели назад он с предельной ясностью давал понять обратное?

Наконец снаружи послышался короткий, хрипловатый окрик кучера; шорох, топот, ещё одно удаляющееся мычание — и карета дёрнулась, качнулась, будто выдохнула, и тронулась с места.

Колёса заскрипели — сначала неохотно, потом всё увереннее. Серые шотландские холмы поплыли за окном, как будто ничего не произошло.

Но произошло. И это «произошло» ехало теперь вместе со мной, сидело напротив, соблюдая идеальную осанку и идеальное молчание.

Я смотрела в окно. За стеклом проплывали каменные ограды, овцы, одинокий дуб на холме, согнутый ветром так, будто всю жизнь кланялся кому-то невидимому.

В какой-то момент мне пришла мысль — почти оскорбительная по своей ясности: а вдруг я сама хочу услышать в его словах больше, чем там есть? Вдруг цепляюсь за комплимент, как за спасательный круг, просто от одиночества, от растерянности, от того, что в этом чужом веке любое человеческое тепло кажется событием? И от этого стало совсем скверно. Женщина, которая начинает слишком внимательно разбирать мужской комплимент, неизбежно рискует обнаружить в себе ту самую жалкость, которой так боится.

К счастью, до Уинтерботтом-хауса было недалеко.

Когда в окне показались знакомые кроны, знакомая каменная ограда, знакомый поворот подъездной аллеи, внутри что-то тихо, почти физически отпустило. Дом. Не мой — конечно, не мой. И всё же уже как-то мой. Дом, в котором я раздражалась, спорила, смущалась, пила чай, ругалась с дядюшкой и, что уж скрывать, успела привязаться — не к человеку даже, а к месту, где скрипит половица в коридоре, где у камина стоит кресло с продавленным сиденьем, где по утрам пахнет овсом, мокрой травой и угольным дымом.