Книга Бедная родственница, страница 26 – Лина Хост

Матушка рядом перебирала чётки и молилась.

Правильно, подумала я. Правильно, матушка. Молись. За нас всех.

К ужину лорд Эдвин не спустился. Дворецкий объявил это ровным голосом, не поднимая глаз, как объявляют погоду или расписание почтовых карет: лорд Уинтерботтом нездоров, просит извинить, ужин подадут без него.

Матушка кивнула, промокнула губы салфеткой и принялась за суп. Я тоже кивнула, тоже взялась за ложку и тоже стала сосредоточенной есть, глядя в тарелку.

А внутри уже щёлкнуло. Конечно. Разумеется. Он был под проливным дождём, по колено в грязи, в мокрой рубашке, на ветру. В двадцать первом веке это обошлось бы насморком и горячим чаем с лимоном, а здесь, в мире без пенициллина, без прививок, без антибиотиков, без всего, чем моё поколение привыкло затыкать любую болезнь на подлёте, здесь обычная простуда укладывала людей в гроб.

Лихорадка, воспаление лёгких, заражение крови — любая ерунда, которую я в прошлой жизни лечила антибиотиками, парацетамолом и кислым морсом, здесь убивала и потом писали в церковной книге «горячка» и ставили дату.

Или, подумала я, ковыряя ложкой остывающий суп, может быть, наоборот. Может, у здешних людей иммунитет работал иначе, острее и злее, реагируя на любое переохлаждение так, будто в организм ворвалась чума: температура, озноб, бред. Не потому что слабые, а потому что тело здесь не знало полумер и лупило по любой угрозе из всех орудий сразу.

Я не знала. Я не была врачом. Я была бухгалтером из Саратова, и всё, что я знала о медицине, умещалось в содержимое домашней аптечки и трёх статей из интернета, прочитанных в три часа ночи, когда не спалось.

Но я знала, что он мок под дождём из-за меня, вдруг решившей отдохнуть в церкви.

Суп остыл. Я отложила ложку.

— Матушка, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал легко, — не зайти ли нам к дядюшке перед сном? Пожелать здоровья. Это было бы… уместно.

Матушка подняла глаза от тарелки и посмотрела на меня долгим оценивающим взглядом, в котором промелькнуло что-то среднее между подозрением и одобрением.

— Уместно, — повторила она, помолчав. — Да. Пожалуй. Пойдём вместе.

Вместе. Именно так. Одна я идти не рискнула бы, не после того разговора в кабинете, не после его слов, не после всего. Но с матушкой — другое дело. С матушкой — это визит вежливости, забота родственницы, приличие.

Мы поднялись по лестнице восточного крыла, и матушка шла медленно, тяжело опираясь на мою руку, и ступени поскрипывали под её весом, и я считала двери, и одна из них вела в его спальню. Бывать там мне, разумеется, не доводилось и доводиться не должно было, и одно то, что мы сейчас шли туда, уже было на грани допустимого.

Постучали. Тишина. Постучали ещё раз. Из-за двери донеслось что-то невнятное, хриплое, отдалённо похожее на «войдите», и матушка толкнула створку.

В комнате стоял тяжёлый спёртый воздух. Окна были закрыты, шторы задёрнуты, и в неровном свете единственной свечи на прикроватном столике я увидела его.

Дядюшка лежал поверх одеяла, в ночной рубахе, расстёгнутой почти до пояса. Ворот разошёлся, обнажив ключицы, верх груди, и тёмные влажные волосы разметались по подушке. Для этого времени, для этого мира, для всего, чему меня успели научить за три месяца, это было почти бесстыдство — мужчина в расстёгнутой рубахе, при женщинах, пусть даже родственницах, пусть даже больной. Матушка за моей спиной тихо охнула и отвела глаза.