Книга Бедная родственница, страница 25 – Лина Хост

Карета ехала медленно, тяжело покачиваясь на размокшей дороге. Колёса вязли в жидкой шотландской грязи. Покачивание нарастало, рывки учащались, лошади всхрапывали, кучер кричал что-то наверху, и в какой-то момент карета дёрнулась, накренилась и встала.

Кучер спрыгнул; послышался тяжёлый удар сапог о мокрую землю, чавканье грязи, бормотание.

— Нам выйти? — спросила я, потому что мне казалось логичным облегчить карету, но даже произнося это, я понимала, как это прозвучит.

— Под дождь? — матушка посмотрела на меня с таким выражением, будто я предложила ей нырнуть в Ла-Манш. — Лиззи, ты что?

Лорд Эдвин закрыл книгу, аккуратно положил на сиденье, корешком вверх, чтобы не потерять страницу. Снял сюртук одним движением стянув с плеч, сложил и оставил рядом с книгой. Стянул перчатки, палец за пальцем и бросил поверх сюртука. Остался в жилете и белой рубашке с манжетами на серебряных запонках.

Посмотрел на дверцу кареты. Потом, мельком, на меня, толкнул дверцу и вышел в дождь. Дверца захлопнулась и его не стало.

Я сидела и слушала голоса снаружи, его и кучера. Чавкала грязь. Кто-то натужно хрюкнул, и карета качнулась, качнулась ещё. Они раскачивали её вдвоём, по колено в шотландской грязи, под проливным дождём.

Матушка вцепилась в скамью, я вцепилась тоже. Карета накренилась вправо, влево, вправо, колёса провернулись и она дёрнулась вперёд, выбираясь из колеи.

Его не было минут семь. Может, десять. Дверца распахнулась, впустив волну холодного мокрого воздуха, и он вошёл обратно.

И я поняла, что не только Колин Фёрт хорош в мокрой рубашке.

Также хорош лорд Эдвин Уинтерботтом, мокрый насквозь до последней нитки. Тёмные волосы, обычно тщательно убранные назад, промокли и прилипли ко лбу, к вискам, к шее, и вода стекала по острым скулам и мужественному подбородку.

Белая рубашка стала прозрачной, облепила плечи, грудь, руки, и сквозь тонкую мокрую ткань проступило тело, о котором я прежде не задумывалась. Широкие плечи, обычно скрытые сюртуком, раздались под рубашкой; жилистые руки были забрызганы грязью до локтей, и под кожей проступали вены, он тяжело дышал. С каплями воды на ресницах, он ничем не напоминал того застёгнутого на все пуговицы лорда, который час назад сидел напротив с книгой и не поднимал глаз.

Он сел на своё место, оставляя на кожаном сиденье тёмные следы, провёл рукой по лицу, убирая воду, откинул волосы со лба простым мужским движением, и у меня внутри что-то с силой сжалось, горячо и неуместно.

Черт, черт, черт.

Я хотела не смотреть. Отвернуться, уставиться в окно, на собственные руки, на матушкины чётки, куда угодно, только не на него. Не на ворот рубашки, расстёгнутый и мокрый, и не на каплю воды, медленно, невыносимо медленно скользившую от горла вниз.

Не могла. Мне нужно было немедленно, прямо сейчас возвращаться в церковь и отмаливать грехи — все разом, оптом, со скидкой за количество, потому что количество росло с каждым ударом сердца, с каждым мгновением, пока я смотрела на эту каплю.

Я схватилась за щёки обеими руками, под ладонями пылал жар и я знала, что красная, красная как варёный рак, как закат над шотландскими холмами. Я прятала лицо в ладонях и смотрела сквозь пальцы, потому что не смотреть не могла.

Он поднял глаза. Наши взгляды встретились на полсекунды, и в его тёмных глазах, мокрых, с капельками воды на ресницах, мелькнуло что-то и я отдёрнула взгляд, как отдёргивают руку от горячего, и уставилась в окно.