Онлайн книга «Бедная родственница»
|
Утром зарядил дождь. Разумеется. Как будто сама Шотландия, вся целиком, от вересковых пустошей до скалистых берегов, решила напомнить мне, что я здесь чужая и хорошей погоды не заслужила. Мы сели в карету лорда Уинтерботтома, потому что на нашей, на том скрипучем гробу на колёсах, который привёз нас из дома Макгрегоров, ехать в церковь было нельзя, не потому что неприлично, а потому что она, кажется, физически не пережила бы ещё одной поездки. Да и лошадь, честно говоря, тоже. Его карета поразила меня сразу. Мягкие кожаные сиденья приняли тело, как добрые руки. В окнах стояли чистые стекла, без единой трещины. Тёмно-зелёные бархатные занавески покачивались. Рессоры, оказывается, существовали не только в моём воображении и работали именно так, как должны: мягко гася каждую кочку и каждый ухаб шотландской дороги. Тело не подбрасывало, зубы не клацали, копчик молчал. И всё же, подумала я, откинувшись на мягкую спинку, дядюшка Эдвин — настоящий мажор. Живёт в доме с тридцатью комнатами, ездит в карете с рессорами, носит сюртуки, которые стоят, наверное, как весь годовой доход Макгрегоров, и при этом смотрит на мир так, будто он ему задолжал. Я, кажется, улыбнулась своим мыслям, потому что матушка, сидевшая рядом, привычно, не глядя, ткнула меня локтем в бок. Я выпрямилась, согнала улыбку, сложила руки на коленях и уставилась в окно, за которым проплывали мокрые зелёные холмы. Лорд Эдвин сидел напротив, у противоположного окна, заложив ногу на ногу, с книгой в руках. Читал или делал вид, что читает, и за всю дорогу не поднял глаз ни разу. Ни на меня, ни на матушку. Он перелистывал страницы длинными пальцами, и лицо его оставалось спокойным и замкнутым. Я старалась не смотреть и не смотрела. Почти не смотрела. Ну, может быть, раз или два, или три, но украдкой, быстро, так, что он не мог заметить. На холме у дороги стояла маленькая серая церковь; острый шпиль уходил в низкое набухшее небо. Мы вошли, тёмные деревянные скамьи, отполированные поколениями прихожан, стояли ровными рядами. На стенах висели потемневшие гравюры, а неяркий мягкий свет падал сквозь узкие стрельчатые окна. Матушка и дядюшка были пресвитерианами. Или евангелистами. Или и тем, и другим одновременно, или ни тем, ни другим, потому что, если совсем честно, я понятия не имела, в чём разница. Так что я просто села рядом с матушкой, сложила руки, как она, опустила голову, как она, и стала повторять за ней, чуть запаздывая, шевеля губами, делая вид, что знаю слова. Пастор читал долгую размеренную проповедь про терпение, про смирение, про то, что Господь испытывает тех, кого любит, и я сидела и слушала. Не то чтобы интересно, но и не скучно, а как-то спокойно и мирно. Ровный негромкий голос пастора, запах воска, шелест одежды, тихий кашель кого-то в заднем ряду — всё вместе походило на глоток свежего воздуха после душной тесной комнаты. Пусть и скучного воздуха. Но свежего. Матушка пела, закрыв глаза. Через проход сидел Эдвин с закрытым молитвенником на коленях. Он не молился, смотрел перед собой, и о чём он думал, я, слава Богу, не знала. * * * Дождь, притихший было во время службы, словно из уважения к Господу, снова взялся за своё. Теперь он хлестал косо, капли молотили по крыше кареты как горох по жестяному тазу, а стёкла заливало так, что мокрые холмы за окном превратились в расплывчатые зелёные пятна. |