Книга Она забыла, кто такая, страница 11 – Ева Гуревич

Под бронзовым куполом сгустилась тьма. Висела над залом плотным облаком, готовым сорваться в любой момент.

Анна стояла в самом центре сцены. В пуантах и в тонкой белой сорочке. В зале сидели всего несколько человек. Они не двигались, даже не дышали. Застывшие белые лица в рытвинах, похожие на выщербленный гипс.

Где-то сбоку дрогнул свет. Анна повернулась — вокруг тянулась пустота. Раздался глухой звук натянутых до предела струн.

— Катя… — раздался шепот откуда-то сверху, и снизу, и отовсюду сразу и ниоткуда вообще.

Она не знала, кто произнес это имя. Но знала, что имя — ее.

— Не бойся. — бархатный мужской голос. — Я рядом.

Свет дрогнул снова, ярче. Проступили очертания декораций — бархатный занавес, картонная дворцовая комната за спиной. Справа — силуэт рояля с бокалом красного вина на крышке.

Луч света упал на рояль. Вино блеснуло темным аметистом. Дым поднялся внезапно, будто кто-то вытолкнул его. Запах гари стал едким, обжигал ноздри, осушил горло. Анну схватил приступ громкого болезненного кашля. Она подбежала к роялю, схватила бокал и осушила парой больших глотков. Язык связало терпкой горечью. Черноплодная рябина. Она уже ощущала этот вкус недавно. Где это было — во сне или в реальности? Где она сейчас?

Оранжевое пятнышко огня вспыхнуло на занавесе и взметнулось вверх. Анна побежала к краю сцены — но спуститься было невозможно. Ни лестниц, ни проходов. Только пустой провал в темный партер. Сцена висела над ним, как остров.

Вдруг запястье пронзила чудовищная боль — прежде во снах она не ощущала ее так остро. На коже проступил ожог, тот самый, от турки. Теперь он горел, как уголь под кожей.

— Это не сон! — закричала она. — Помогите! Кто-нибудь!

Она кричала, но звук утопал в реве разгорающегося огня. Хищное голодное пламя охватывало сцену, стены, потолок. Алебастровые лица в зале плавились, издавая нечеловеческие стоны. Анна сделала рывок к кулисам, но не смогла двинуться с места — ноги будто приросли к полу. Она упала на колени, воздух сжался вокруг нее, задушил, забрал голос и дыхание.

И тогда — из огня вышла мужская фигура. Силуэт был высокий, но безличный, как плотная тень. Он подошел и поднял ее. Легко, будто она была не тяжелее уголька в печи. Дым вокруг него колыхался, но не касался. Пламя отступало, словно боялось его шагов.

Он вынес ее к самому краю сцены, туда, где бушевало огненное море. И вдруг — его руки стали исчезать. Таять. С каждой секундой они становились прозрачнее.

— Не надо… — прошептала она. — Пожалуйста…

Но силуэт лишь склонял голову — не жестоко, не ласково — со смиренным принятием неизбежного.

Его фигура дрогнула, расплылась и вмиг рассыпалась в серый пепел. Анна полетела вниз, будто ее вытолкнули из самолета на бесконечной высоте.

Она летела навстречу пламени то ли несколько секунд, то ли целую вечность. И приземлилась на свою холодную постель. Анна не помнила, как оказалась в своей спальне. Комната была темной, только тусклый свет фонаря падал на стену. Запястье пульсировало. Ожог был на месте. Но теперь он бился под кожей, как маленькое сердце. Анна сидела в тишине и слышала — или ей казалось — тонкий треск, будто тлели угли. Он исчез так же внезапно, как возник.

До рассвета Анна сидела на кухне с чашкой чая, который не пила, только подливала кипяток, когда тот остывал. Она оказалась в тупике. С письмами Екатерины что-то не так, и отрицать это было уже невозможно. Но что с этим делать – она понять не могла. Рассказать Брагину или Полозову, попросить совета или помощи — первое, что приходило ей в голову. Но что сказать? «Слишком реалистичные сны» — звучит, как повод обратиться к психиатру, а не основание для привлечения ученых-историков.