Книга Попаданка в тело уборщицы. Хозяйка дворцовых тайн, страница 38 – Виолетта Вейл

И если раньше у меня ещё оставалась слабая надежда, что всё ограничится подслушанными тайнами и спрятанными уликами, теперь её не стало. Потому что кровь уже вышла из-под ковров. И кто-то очень хотел, чтобы Кайрен это увидел.

Утром дворец встретил меня так, будто ночью под его каменными костями не лежал мёртвый маг, а я сама не бродила по запретным уровням рядом с человеком, чьё имя прислуга произносила либо шёпотом, либо вовсе не произносила. В этом, кажется, и заключалась главная сила Серебряного дворца: он умел делать вид, что ничего не произошло, даже когда под его полами уже пахло кровью, ритуалами и страхом. Свет в коридорах был мягким, полы — чистыми, служанки спешили с корзинами, лакеи скользили вдоль стен, и только я чувствовала, как за этой обычностью проступает что-то вязкое, опасное, не дающее вдохнуть полной грудью.

Я не выспалась. Стоило закрыть глаза, как перед внутренним взором вставала купальня: белый камень, тонкая дуга смытой крови, неподвижная рука мёртвого мага, а потом — женский голос, спокойный, почти безучастный: «Тогда надо было убирать его раньше». Утром всё это не побледнело, не стало менее реальным. Наоборот. При свете дня страшное всегда кажется ещё страшнее, потому что понимаешь: оно не привиделось. Оно пережило ночь вместе с тобой.

— Мара, шевелись, — рявкнула Тора так близко, что я вздрогнула. — Ты мне сегодня уже второй раз на одном месте замираешь. Или опять голова?

— Не выспалась, — ответила я, опуская глаза.

— Все не выспались. Но только некоторые при этом умудряются не выглядеть как привидение из старого колодца.

Она сунула мне в руки ведро и список работ на утро — устно, быстро, без права что-то переспросить. Западная галерея, малая лестница, пустующий салон у северной стороны, потом помощь в прачечной. Всё как обычно. Настолько обычно, что от этой обычности хотелось смеяться. Или ломать что-нибудь тяжёлое об мрамор.

Я молча пошла наверх, чувствуя, как каждый шаг отзывается в спине усталостью. Тело Мары, казалось, жило на одном упрямстве, и теперь к этому упрямству добавилось моё собственное. Если раньше меня держала на ногах только необходимость не умереть, то теперь к ней примешалась злость. На дворец. На его гладкие стены. На тех, кто считал, что прислугу можно стирать, как грязь с камня. На саму себя — за то, что я всё ещё вынуждена опускать глаза и делать вид, будто не вижу ничего.

Западная галерея встретила меня утренним холодом и зеркалами, которые в это время суток всегда казались особенно чужими. Я поставила ведро, намочила тряпку и принялась за привычную работу. Руки двигались почти сами. Подоконник, плинтус, мрамор вдоль стены, серебряная ножка столика. И всё это время я кожей чувствовала, что сегодня галерея смотрит на меня иначе. Не потому, что в ней действительно было что-то живое. А потому, что вчера я спустилась слишком глубоко, увидела слишком много, и теперь уже не могла быть прежней серой мышью, даже если очень захотела бы.

— Ты сегодня опять здесь.

Голос был женский, сухой и не слишком доброжелательный. Я обернулась и увидела Неру — ту самую, о которой говорила Лисса. Молодая горничная с острым лицом, тонкими губами и таким взглядом, будто ей доставляло удовольствие замечать чужую слабость. Она стояла у стены, скрестив руки на груди, и разглядывала меня так, будто надеялась прямо сейчас увидеть, как из моего лба полезут рога.