Книга Громовы Лозы, страница 92 – Райна Фотева

Паша стоял посередине спальни, держа в руках мокрую тряпку. Он устал, кости ломило, под ногтями забилась грязь. Но голова была ясной. Впервые за много лет в голове не было шума. Не было ни злости, ни страха, ни тяги заглушить одиночество алкоголем. Только тишина чистого начала. Как пустой лист с мигающим курсором, готовым бежать по строчке, наполняя её словами.

В тот же вечер он увидел пропущенный от отца. Папа нечасто ему звонил, предпочитая решать вопросы через мать, потому что они с Павлом в основном не могли найти общего языка. Пашка откровенно пытался конфронтировать, бойкотируя любые нравоучения, отец, в свою очередь, считал необходимым учить сына жизни, сколько бы тому ни было лет.

Устроившись на пороге двери с повети в сад и закуривая сигарету, Паша перезвонил отцу. Тот ответил сразу, тоже курил, судя по тому, как произносил слова, спрашивал о жизни, какие новости, когда ждать его обратно. Паша отвечал неохотно, ему, как и всегда, хотелось закрыться от папы, не говорить лишнего. Он любил отца, ценил многие его качества, уважал жизненную позицию, но не хотел его вмешательства ни на каком уровне. Сегодня Паша уже знал, что корни всех этих проблемных отношений происходили из того конфликта, в котором его — юного, незрелого, оставили без объяснений, считая, что парень всё поймёт, когда вырастет. Парень вырос, и недоверие выросло вместе с ним, а ложь, вылитую в лицо, словно ведро помоев, так никто и не убрал за собой. Прежний Паша требовал бы от отца извинений, объяснений и провоцировал на конфликт, но человек, сидящий тем вечером на пороге дедова дома, не нуждался во всём этом.

— Знаешь, что я понял, пап? — сказал Паша, затягиваясь сигаретой, глядя в звездное небо. — Помнишь тот день, когда ты сказал мне о Свете, когда я застал вас на улице, и потом скандал был дома, а ты уходил из семьи?

— Припоминаю, — ответил отец.

Паша мысленно посмеялся над тем, как отец продемонстрировал, что этот день не имел для него особого значения.

— Я понял, почему у меня всё так с женщинами, — тихо сказал он, выпуская дым в темноту. — Почему я пью, когда мне хорошо, и когда плохо. Почему я всё ломаю, как только кто-то подходит слишком близко.

В трубке повисла тишина, только слышно было, как отец тяжело вздохнул и щёлкнул зажигалкой, вероятно, закуривая вторую сигарету подряд, он всегда курил по две сразу.

— Паш, я ведь объяснял тогда...

— Нет, пап, не перебивай, — мягко, но твердо остановил его Паша. — Я не говорю это, чтобы ты оправдывался. Просто хочу, чтобы ты знал. Я тогда понял одну вещь: тот, кто тебя любит, обязательно что-то скрывает. И чем сильнее любовь, тем более пугающей окажется правда, когда она откроется.

Он замолчал, глядя на тлеющий уголёк сигареты.

— Кажется, я вырос с мыслью, что доверие — это ловушка. Что в любой момент пол может уйти из-под ног. Представляешь? Поэтому я сводил все свои отношения на нет. И напивался, не желая чувствовать, как всё меняется.

Отец молчал. Долго. Паша слышал его дыхание, прерывистое и тяжелое, и понимал, что для него эти слова сейчас тоже откровения.

— Я не виню тебя, — добавил он, и сегодня это было абсолютной правдой. Злость ушла, осталась только пусть и усталая, но кристально чистая ясность. — Вы оба боялись. Мама боялась потерять семью, ты — потерять прошлое и ребёнка, которого не мог воспитывать. А я был просто пацаном, который узнал, что взрослые врут. И что даже если они не совершают плохих поступков, они всё равно врут.