Книга Громовы Лозы, страница 90 – Райна Фотева

Вместе с опустившимися усталыми веками вернулись все прошедшие события дня и её слова: сегодняшние и сказанные раньше. Он любил её, а она его — нет, и он не имеет права ничего от неё требовать. Алёна когда-то предупреждала, что однажды его сломают так же, как сломал её он. Тогда это казалось просто словами, сказанными на эмоциях обиженной женщиной, но сегодня выглядело уже иначе. Это оно и есть?

Паша вспомнил, как Катя сидела на скамье под дубом, глядя на него сверху вниз, пока он стоял на коленях между её ног. Самая красивая женщина, какую он когда-либо видел. Она была всем, о чём он только мог мечтать, пока эмоции не победили сердечную привязанность и разум. Очень хотелось, чтобы Сова снова лежала тут, на этой кровати у стены. Пусть бы она просто спала, он не стал бы её будить. Или пусть ругается, называя его пустозвоном, он не стал бы с ней спорить. Паша уткнулся лицом в подушку, заглушая эмоции, и тяжело вздохнул.

Утро наступило, и проникающее в распахнутые окна летнее солнце безжалостно подсветило всё, что вчера удалось обойти по темноте. Паша открыл глаза. Голова гудела, как после пьянки, но он не пил уже больше месяца. Запах, витавший в воздухе, быстро восстановил память. Он лежал неподвижно, глядя в потолок. Где-то на задворках сознания витала мысль, что надо сваливать отсюда, здесь всё кончено, но тело не слушалось, оно просто лежало пустое и тяжёлое.

Павел сел, чувствуя, что спина затекла так, словно он спал на камнях. Спустил ноги вниз, почти наступив на сумку, брошенную в ночи. Осмотрел состояние комнаты и ту часть кухни, что была видна с кровати: осколки всех мастей, подтеки на стенах, залитый пол и какие-то тряпки, а за окном цвело и пело лето, особенно контрастируя с его реальностью внутри дома и в душе. Некуда ехать, вдруг понял Паша, и не потому, что его никто нигде не ждёт, а потому, что толку от этого никакого не будет. Вчера он уже попробовал.

Нащупав ступнями сланцы, Паша поднялся.

— Так, — хрипло произнес он в пустоту. Голос прозвучал чужим, но в нём уже не было вчерашней истерики, только глухая, тяжелая решимость. — Кофе, перекур и поехали.

Он начал с осколков. Сметая стёкла, выметая их из каждого уголка и слушая, как они неприятно хрустят и скрипят под ворсом веника, Паша испытывал только стыд, но не останавливался. Нашёл на повети старый мешок, скидывал в него всё сломанное и побитое, что нельзя сжечь, чтобы потом отвезти в мусорный бак. Остатки еды, раскиданные по кухне, пошли в ведро. Сломанную мебель он выносил в сад, планируя потом разобраться, что с ней делать и есть ли смысл чинить. Дальше были липкие лужи. Наполнив ведро теплой водой, Паша, сидя на корточках, драил пол, преодолевая режущий глаза запах спирта. Голова полнилась мыслями настолько, что он и не понимал, что работал в тишине, вся жизнь была снаружи. Когда дело дошло до стен и спасения обоев, стало понятно, что оттереть тут не получится, старые обои просто сползали вслед за движением влажной тряпки.

Паша застыл посреди комнаты, уперев руки в бедра, критически глядя на пространство и решая, как поступить. Вчера он уничтожил мир своего умершего двадцать лет назад деда, почти всё старое, что было старым ещё при Иване Степановиче Самсонове, разрушено, а то малое, что осталось, падёт, когда «рука чистоты» достигнет этих мест.