Книга Северный роман, страница 91 – Полина Вишневская

Провожу рукой по лицу, закрываю глаза. Ладони горячие, виски мокрые. Все тело сковывает так, будто земля под ногами провалилась.

Я ведь только недавно начал дышать снова. Начал жить. А теперь…

— Что?.. — шепчу я, и слова звучат чужими. — Рак костей?..

— Да, сын, — подтверждает мать устало. — Мы сейчас не в отпуске. Мы в Москве, встречаемся тут с врачом, специалистом по лечению опухолей. Пытаемся начать курс.

Холод мгновенно проходит по телу.

— Почему… почему вы ничего не сказали? — выдыхаю я, и сквозь шок начинает подниматься злость.

— Следи за тоном, — вмешивается отец.

Голос дрожит, стал слабее, но упрямство в нем прежнее.

— Мы не хотели тревожить тебя, — едва слышно говорит мать. — Не знали, насколько все серьезно. Думали, если убережем от правды, может, обойдется, и тебе не придется жить в страхе. Потом узнали про доктора Ивина — говорят, у него лучшие протоколы. Но лечение частное, дорогое. Поэтому я и разместила объявление о кофейне, — голос снова дрожит. — Хотелось поднять дело, чтобы у нас была хоть какая-то поддержка, когда вернемся в Янишполе.

Я прикрываю лицо ладонями.

— Господи…

— Но все оказалось хуже, — продолжает мать. — У отца несколько опухолей. Делали биопсии. Часть можно лечить, но та, что в тазу, большая и уже дала метастазы. Доктор сказал, что… — голос обрывается рыданием.

— Я умираю, — говорит отец тяжело и спокойно, будто сам себе приговор зачитывает.

Слово обжигает изнутри.

Умираю.

Я застываю. Не больно — глухо, с треском внутри.

Рак. Опухоли. Смерть.

Сознание мечется, цепляется за одно: зачем молчали?

— Вы должны были сказать раньше, — выдавливаю я сквозь зубы. — Я имел право знать.

— Это наше решение, — вмешивается отец тем же глухим тоном.

— Решение?! — срывается у меня. — Ты мой отец! Это не «решение». Ты обязан был сказать, что болен, что тебе нужна помощь… что ты умираешь!

— Родион, — голос отца становится строже, но не громче.

— Ты месяцами знал! — не слушаю я. — Я спрашивал перед поездкой, все ли нормально, а ты мне в глаза врал!

— Мы хотели уберечь тебя, — пытается вмешаться мать. Ее слова мягче огня, но все так же бессильны. — Не хотели пугать, пока не убедимся, насколько все плохо.

Я сжимаю кулаки до белых костяшек, губы дрожат.

— Уберечь? От того, что я вас люблю? Что должен знать? — голос хрипит. — Вы хоть на миг подумали, что я мог помочь? Для этого же семья и есть. С кофейней помочь, с деньгами, чем угодно!

— Ты сам ясно дал понять, — перебивает отец, — что не хочешь к этому делу иметь отношения.

Я замираю. Потом смеюсь глухо, сухо.

— Люди меняются, — говорю тихо, но жестко. — Сильно меняются. Только ты слишком упрям, чтобы это увидеть. Уперся в свою картинку, где я — предатель, и не хочешь признать, что я все это время пытался стать лучше.

— А как твои «попытки»? — парирует отец. — Не вижу, чтобы твое гончарное дело кормило тебя. Ни одной твоей чашки на прилавке. Все ради чего ты нас оставил — воздух и глина.

Я застываю, не веря, что слышу. Сердце бьется глухо, и в груди будто что-то оседает.

— Я вас не бросал, — говорю медленно, сдерживая себя изо всех сил. Ты болен. — Я здесь. Я слежу за Янишполем. Я с людьми, как ты хотел. Разве этого мало?

— Недостаточно, — отвечает отец. — Пока ты не вспомнишь, кто ты. Мы простые, но честные. Мы держим слово, мы не отрекаемся от корней.