Онлайн книга «Дефект всемогущества»
|
— Расскажи мне сказку, – вдруг произносит Моя Голос. Шипящие она заменяет на приглушённый, но очень настырный звук «ф». Создаётся ощущение, что она знает, каким должен быть звук, но ничего не может поделать со своим логопедическим дефектом. — Сказку? — Да. Расскажи! – И звучит это как «расскафы». Она не придуривается и не сюсюкает, не пытается казаться ребёнком больше, чем, похоже, есть на самом деле. Мне становится весело и задорно от её смешного говора. Я хочу её передразнить, но не делаю этого. У меня всё равно не получится так замечательно, как у неё, а значит, я всё только испорчу. — Я расска… жу, – твёрдо вывожу завершающий слог, борясь с последним соблазном. – Жил-был добрый молодец. И это был самый злой добрый молодец на свете… — Ну не дурачься! — Ладно, тогда расскажу про… жырафля! Откуда вылезает это странное имя? Я даже не знаю пока, кто это – жырафль! А теперь придётся сочинять и обязательно объяснить, почему через «Ы». — Про жирафа? – переспрашивает она, и «ф» почему-то совсем не похож на «ф». На наречии Моей Голос он выпуклый и такой значимый, похожий на вскипячённый самовар, и ловким дымком вьётся над ним вензель, а округлые бока его надутые и гладкие. В её произношении это не просто звук, а звук над всеми звуками. Хотя казалось бы – всего-то «ф»! Не «а» и не «я», не «альфа» и не «омега»… Мне в этот момент очень хочется встретиться с Моей Голос и подарить ей что-нибудь с буквой «ф», вышитой или выгравированной, и непременно с завитыми рюшами сверху и выпуклыми боками. — Про жырафля, – поправляю я. Сирень за окном покачивается под струями. В комнате полумрак, иногда тягучими каплями падает на подоконник свет моргающего фонаря, но его словно тоже быстро смывают ладони мамаши-дождя, – через «ы», – добавляю с вызовом, словно лучше меня никто не смыслит в сказках. Она хихикает, но я чувствую, что идея ей нравится. — Однажды маленькая девочка… – начинаю я, но Голос меня перебивает: — Не хочу про маленькую девочку. – Это не каприз. Это какая-то боль. Не хочу знать, какая. О чужой боли вообще знать бывает опасно. — Хорошо. Однажды маленький мальчик… — И про мальчика не хочу. – А вот теперь – каприз, и немного – кокетство. Я не обращаю на них внимания. — Маленький мальчик, второклассник или второклассник с четвертинкой или с половинкой… — Без четверти третьеклассник? — Или даже без семестра! – подхватываю я игру слов. – Короче говоря – двоечник писал диктант. Учительница не выспалась, читала текст вяло, без интонаций, временами зевая так сладко и откровенно, что слова коверкались и кувыркались в её исполнении, как безобразницы-мартышки. Мальчик Петя и без того двоечник, о чём мы уже упомянули, а ещё, скажем мы вдобавок, – рассеянный и невнимательный. Поэтому исковерканные и искувыркавшиеся в исполнении учительницы слова-мартышки скакали по его тетради ещё более вёртко и бессовестно, цепляясь хвостами за расчерченные линеечки, выбегая за поля и оставляя чёрные лапки-кляксы, где только могли. В Петиной тетради появился не «Диктант», а «Дюкрант». Стоит ли говорить, что предложение «По небу летел журавль» уже знакомые нам непоседы-обезьянки искувыркали до неузнаваемости? Учительница зевнула сразу после «неба», Петя отвлёкся сразу после «летел», а потом уже и не понял, как же по небу мог лететь жыраф? Он подумал немножко (думать он умел, хоть и был двоечником) и вспомнил, что есть такая птица – жыравль. Или журафль? Учительница между тем узевала аж на два предложения вперёд, и Петя, догоняя её, оставил в своём диктанте неведомого зверя жырафля. Интересно? |