Книга От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи, страница 8 – Анатолий Салуцкий

— Глеб, я тебе пить больше не дам. Ты что, забыл, как приезжал ко мне за советом, а я по дружбе разобъяснил, что в аппарат ты уже опоздал, здесь карьерная толчея, много лишней докуки, бесшумно карьеру не сделаешь, и лучше бы на заводе остаться, там тебе рост обеспечен.

— Тьфу! Извини, Кондрат.

— Возвращаюсь к мысли. Сталин на таких, как мы с тобой, сделал ставку, но нам-то надо было соответствовать.

Мартын вдруг громко расхохотался.

— А теперь ты промазал. Мыльницу банную помнишь? Так соответствовал, что зад от стула не отрывал, жиром заплыл.

— О-о! Да, это история.

История и впрямь была памятная. Примерно к тридцати пяти Кедров, который вёл сидячий, чиновный образ жизни, начал округляться, и Мартын не предложил, нет, жареными словами потребовал, чтобы Кондрат отправился с ним в баню. В Сандуны? Какие Сандуны! В самые что ни на есть простецкие – в Чернышевские. Давно уж нет тех бань, снесли, а в ту пору они славились, ибо в центре, внутри бульварного кольца, метров сто от храма Воскресения Словущего в Брюсовом переулке. В подвалах там топили угольные печи, и свежий пар шёл в общую парилку, где всегда было туманно и горячо. Вспомнив солдатские времена, поскоблились, потом Мартын велел обтереться насухо и поставил лицом к стене. Тело распаренное да вдобавок жарко, и с Кондрата полил пот. А Глеб острым краем пластмассовой мыльницы водил по спине от поясницы до плеч. После каждого прогона показывал мыльницу – она наполовину заполнялась чистым, без воды, по́том. Три кэгэ за один банный сеанс снял с него Мартын знаменитым приёмом боксёров – для сгонки предбоевого веса.

— Ну, вспомнил, как начал соответствовать? – продолжал смеяться Глеб.

— Сколько раз ты меня в баню таскал?.. По-моему, всего-то раз пять. Но вот что чудно́. Помнишь, в прихожей Чернышевских бочковое пиво наливали? Так мы же с тобой после парной восполнялись кружек по пять на брата, а вес всё равно с тех пор стабилизировался. Как в «Кубанских казаках», каким я был, таким я и остался.

— Слушай, казак лихой, орёл степной, а с мозгами-то как? – в своей манере подначил Мартын. – Неужто тоже прежний?

Это был приказ возвращаться к главной мысли, и Кондрат стал размышлять дальше.

— На чём я остановился?.. А, нас с тобой по замыслу Сталина потащили вверх. На высоком галопе шли, как тогда говорили, для скорости огурцы шайбами резали. Я в ЦК партии от души вкалывал, аж дым из ушей валил, в те тощие годы у нас ни квартир, ни хороших зарплат не было, зато рабочий день не нормирован. Нам с Зиной две комнаты в общежитии дали, там Димку и пестовали. Бывали дни, когда на сиротке сидели – гречневая каша без молока-масла. Сейчас самому не верится, а ведь так было, Глеб. Но при Никите у меня жизнь пошла другая, только Звезда спасла, потому что явились в аппарате новые люди. Вроде бы разные, но… работают в хору – все орут и я ору. А песня у этих разговорщиков в строю, этих истиноверцев мне не по душе. Виртуозы текущей жизни, никаких обязательств перед прошлым. Скажут, они и на корову хомут оденут, да клешнями сверху. Ну, о чём говорить, – паркетное мышление. Фронтовиков стали понемногу оттеснять. Переводили на хорошие должности в разных ведомствах, иной раз с министерским саном, короче, под рублёвый грех грошовую свечу ставили. ЦК – это же инкубатор кадров. Но замысел-то мы понимали: началась чистка номенклатуры, идёт перехват управляемости, в ЦК готовится аппаратная перестановка. Через три года прояснилось – антисталинская. Вдаваться в эту тему не буду, но, кстати, всё же замечу, что мы, фронтовики, тоже разные. Меня из ЦК знаешь кто особенно выживал? Черняй. А он, право слово, тоже фронтовик, всю войну прошёл, не отнимешь. Сперва сделал предупредительный выстрел в воздух – впрямую намекнул, чтобы я маршировал подальше от Старой площади. Я не шевельнулся, ну и началось… Потом, при Брежневе расчёсывать старые обиды я не стал, у нас своя аппаратная этика. Но до сих пор не ручкаемся, кивками обходимся. Я ведь понимал, почему он подзуживал, чтоб от меня избавились. Я по базе международник и хорошо понимал его линию. Он в Праге с западными мозговыми центрами задружился, на мой взгляд, чрезмерно оттепельным стал, из коммунистов переквалифицировался в гуманисты. А я на кадрах сижу, понимаю, кого и куда этот гегельянец тащит, на мякине меня не проведёшь. Мешаю. Я у него был словно камушек в ботинке.