Книга От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи, страница 9 – Анатолий Салуцкий

— Меня с Черняевым на прошлом съезде познакомили. Что за человек, сказать не могу, в ваших партийных делах не силён. Но показалось, что с очень развитым чувством собственного величия. Сгусток интеллекта!.. Кажется, начинаю тебя понимать.

— Я пока сам не знаю, куда рулю… Да, при Никите многое стало иначе, в ЦК появились привилегии, и немалые. Мне квартиру в новостройке дали, некоторые подмосковные санатории мы под себя взяли, да не для путёвочного отдыха, всё лето там семьями жили. У меня была половина домика там, где Паулюса разместили. Условия ему создали, скажу тебе, люкс… О-о-о, Глеб, кажется, кое-что нащупал. В то время в номенклатуре зашелестело новое словцо – элита. Мы – сливки общества, лучшие люди, правящий класс, с нас особый спрос, мы, власть имеющие, взвалили на свои плечи ответственность за судьбу страны. Но, уж будьте добры, оцените наше усердие по полной! Никита им и ответил: да ради Бога, господа хорошие, усаживайтесь поудобнее. У них пламенные восторги, и вместо ветвистой пшеницы Лысенко подсовывают ему кукурузу – что хрен, что редька. Кстати, в 56-м Трофима с президента сельхозакадемии сбросили, а в 61-м снова назначили. Понял, что творилось? Ну, извини, опять с темы соскочил, очень уж горячими у меня были трения с той эластичной публикой. А если по делу, тебя в ту пору тоже обласкали, ты квартиру получил краше моей, до сих пор в сталинском доме живёшь.

— С твоими нынешними апартаментами не сравнить.

— А я, кстати, к своим апартаментам и подбираюсь.

Мартын снова перебил, режим монолога его не устраивал.

— Не маши языком, дай слово сказать. То гулкое время я помню. Управлять экономикой тоже стали по-новому. И верно, пошли разговоры об элите, причём под элитой министерские подразумевали себя. Ну что ж, элита так элита, эка важность. Однако на заводах-то мы сидим, без нас производство встанет. И ты правду сказал, мы себя стали считать сталинской элитой. А у них даже имени-названия не было, мы их кликали радетелями за народное счастье, зачастую и горбатыми словами честили. Но о чём ты говоришь, я три месяца назад стал думать – когда хоронили академика Пилюгина. Я его хорошо знал. Он на фронт рвался – самый возраст, тридцать три года, – но Сталин не позволил, далеко вперёд глядел. И Пилюгин разработал всю автоматику для наших первых ракет. Да и нынешние – тоже его работа. Не воевал, но мы, фронтовики, считали его своим, из поколения победителей. Когда он ушёл, я и подумал: Брежнев тоже на исходе, а как будет при вождях, не нюхавших пороха, кто знает? Были мы сыновьями эпохи, да как бы не стать пасынками.

Кедров плеснул себе немного коньяка, понюхал, но пить не стал. Время выигрывал для ответа, потому что подошли они к главному. А главное начиналось для Кондрата далеко-далеко от этого уютного дома на Клязьминском водохранилище – и по времени, и по расстоянию, в таёжном Сухом Логе на берегу Оби. Никогда не потускнеет в памяти, как на масленицу блаженной памяти дед Василий запрягал мухортую кобылу Зорьку и с вскриками «На санях кататься, в блинах валяться!» возил по деревне ребятишек. Зорька в нарядной выездной сбруе, которую дед пошил сам и богато разукрасил пуговками из самоварного золота. Дуга расписная, а под ней неумолчно, гремливо звенит колокольчик «Дар Валдая», который привезла когда-то в Сухой Лог очкастая Вера Ванна, учительница, присланная в тайгу из Ленинграда. Колокольчик она пожаловала Василию Кедрову на память, и для него это был самый дорогой подарок. После войны дед рассказывал, как с этим колокольчиком он санным обозом возил в Томск пельмени для фронта, вёрст двести. Те ранние годы вспышкой мелькнули перед глазами Кондрата, и он не мог не думать о том, как высоко вознесла его судьба. Был никем, стал всем!