Книга От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи, страница 114 – Анатолий Салуцкий

Потому, наверное, они и сошлись, что совпали их странности по части неприятия искания выгод и избыточных мирских благ. Но спроста ли ещё с отцовских времён хранилась в их доме икона Божьей Матери «Умягчение злых сердец»?

Но и бренный мир устроен странно. История не раз доказывала, что таким отстранённым от мирской суеты и стяжаний чудакам открываются истины, мимо которых в бесконечной жизненной гонке, на событийном галопе проскакивают ловцы момента. Порой именно таким наивцам, живущим замкнуто, сторонящимся деловых связей, промыслительно дозволяются необъяснимые житейской логикой встречи с незаурядными людьми.

Впервые жизнь Алексея Журбы подтвердила это неписаное правило в тот день, когда на пороге их обветшалого дома возник пожилой, с залысью Константин Константинович, который принёс с собой не только последнюю весточку отца, но и открыл перед Лёшей дверь в будущее. А в наследство, как выяснилось позже, оставил ключ к разгадке больших смыслов.

Второй промыслительной неожиданностью стало появление в его жизни Георгия Щедровицкого.

В январе 1975 года на учёном совете малаховского Института диссертант Валерий Андреевич Дёмин поднял вечно острую тему о различениях между спортом и физической культурой. Дискуссия вышла горячей, и одним из решающих стало выступление старшего преподавателя кафедры педагогических дисциплин Щедровицкого, чья азартная речь резко контрастировала с предыдущим нудливым словом Шабаровой, стопудовой рыхлой тёти, которую студенты за глаза называли «центнером живой массы». О Щедровицком ходило немало разноречивых слухов в пражской редакции, да и Дёмин, с которым Алексей знался, говорил о нём. После громкого диссидентского процесса Гинзбурга-Галанскова Щедровицкий подписал «Письмо 170» в их защиту, его вышибли из партии, и немало бывших друзей «свели узы с ним на ноль». Для прокормления опальному философу не без проблем удалось пристроиться в Подмосковье, где слухи о нём тоже были злоречивыми.

После защиты народ, как положено, повалил в ресторан – на Рельсовой. Загула не было, после дежурных тостов общий стол распался, и Дёмин подвёл Щедровицкого к Журбе, который одиноко сидел на дальнем конце.

— Георгий Петрович, сей скромный субъект по имени Алексей – малаховская достопримечательность. Три года отбарабанил в журнале «Проблемы мира и социализма». Что-то мне подсказывает, вам с ним будет интересно.

— В Праге! – воскликнул Щедровицкий. – Вы, наверное, знали Грушина?

— А как же.

— И Мамардашвили?

— Конечно.

— Это мои близкие друзья, вместе затевали философские разговоры. Знаменитая четвёрка! С нами был ещё Зиновьев. Чёрт побери, доброй памяти дела! – Присел рядом. – Валерий Андреевич, где бы раздобыть чистый бокал? За такое знакомство не грех и выпить. – Показал на ближайшую бутылку. – Но ради бога, не портвейн «Три топора».

Так началось их знакомство.

Щедровицкий мог говорить бесконечно, и ему было что сказать. Однажды, не переставая вещать, предложил Журбе проводить его до платформы «Малаховка». А в какой-то другой день Алексей после аудиторных занятий пригласил Георгия Петровича на домашнее чаепитие: живу рядом, пять минут – не иносказательно, а буквально.

Те разговоры за душистым краснодарским чаем, какой предпочитала заваривать Зоя, были любопытными.