Книга От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи, страница 111 – Анатолий Салуцкий

Семаго тоже был личностью затейливой, как говорят психологи, демонстративного типа. Порой он стрелял у знакомых по нескольку рублей, показывая, что его бумажник набит исключительно долларами, которые он не успел поменять. Кроме того, он любил внушать окружающим, что лет через пятнадцать станет президентом России. И однажды, когда Семаго и Кодин сообща копались в куче секретных документов ЦК КПСС, которые вываливали для просмотра на большой стол в одной из совещательных комнат, они разговорились на темы, от повестки судебного процесса весьма далёкие.

Ресторатор поведал о планах преобразовать коммерческое заведение в интеллектуально-деловой клуб, во главе которого встала бы крупная научная или политическая фигура с громким именем. Но планы есть, а идей нет – кого позвать на княжение, в голову нейдёт, к тому же время такое, что не каждый и согласится. Пробросы кое-кому он уже делал, и ясно, что нечто прокоммунистическое, да вдобавок на Коммунистической улице, сейчас не катит.

Отставной партийный функционер, который раньше контролировал «честь, ум и совесть эпохи» и в чьё поле зрения попадали даже иные небожители из Политбюро, ни засором, ни запором мыслей не страдал, как он сам потом говорил, «включил Штирлица» и, задумчиво вращая зрачками, поинтересничал относительно интеллектуально-делового замысла, попросив подробностей о клубе-ресторане. Причём желательно получить разъяснения непосредственно на месте, как он пошутил, будущих застольных преступлений против собственной личности. Разумеется, не затягивая, – на часах у живущих секунду нет минутной стрелки. Можно и в субботу, поскольку он не относит себя к соблюдающим шаббат иудеям.

И на собеседовании за хорошо накрытым столом после серии заздравных тостов Михал Иваныч, активно трудясь над стейком рибай, – новинка тех лет! – как бы между прочим сказал:

— Володя, а если я предложу стать президентом клуба Николаю Ивановичу Рыжкову, как ты на это посмотришь?

— Что значит «предложу»?

— Да вот то и значит: достучусь до него и предложу.

По кандидатуре в недавнем прошлом Председателя Совмина СССР Семаго поморщился; играя лицом, скорчил лёгкую гримасу. Но не потому, что Рыжков его не устраивал, а по той причине, что не счёл разговор серьёзным, он не любил иллюзорные псевдоидеи после пятой рюмки. О Рыжкове Семаго мог только мечтать, его реальные запросы не достигали столь высокого уровня.

Но с Кодиным он чокался впервые и не знал, на какие подвиги, не теряя ясности мысли, способен этот крупный мужчина. Между тем Михал Иваныч не оплошал и на сей раз. Он проницательно засёк, что при фамилии Рыжков Семаго поморщился не в отказной форме, а недоверчиво. И мудро не посчитал нужным вполпьяна кичиться своими возможностями на сей счёт. Зато для себя твёрдо решил, что берётся за это интересное дело.

Разыскать телефон Рыжкова и дозвониться до него было нетрудно. Николай Иванович, став изгоем ельцинского режима, почти безвылазно жил на даче в Петрово-Дальнем, в политическом забытье, не участвуя в общественных дискурсах и тихо радуясь тому, что на процессе по делу КПСС его не поминают. И когда Кодин вкратце изложил суть дела, без лишних оговорок пригласил его на дачу, чтобы выяснить подробности.

Со стороны Рублёвки к двум бревенчатым госдачам послевоенной постройки, спрятанным в глубине леса, вела узкая длинная асфальтовая лента. Кто обитал в соседнем особняке, Михал Иваныч не знал, но с первого взгляда было видно, что этот кто-то, в отличие от Рыжкова, сегодня состоит на службе, ибо участок ухожен. Досталась ли госдача Николаю Ивановичу в наследство от советских времён или же его сюда переселили, Кодин тоже не знал. Но дом производил приятное впечатление. Из просторной двусветной горницы вела лестница на балкон второго этажа, заполненный книжными шкафами. Солидная домашняя библиотека была гордостью Рыжкова, и он показал гостю несколько интересных изданий.