Книга Разящие огни грехов, страница 11 – Гера Фотич

С этой звучащей в тишине призывной команды начинался каждый летний день в жизни отставного командира подводной лодки капитана второго ранга Семёна Петровича Сомова и его внука, десятилетнего Фомы Будко, проводящего очередные летние каникулы в России, у дедушки в деревне под Петербургом.

Оба стояли, вытянувшись по стойке «смирно», одетые в чёрные трусы и полосатые тельняшки. Матросская бескозырка с надписью по канту «Варяг» была до бровей натянута на голову мальчика, прижимая светлые лохмы волос с длинной чёлкой на глаза. Две чёрные шёлковые ленточки с золотыми буквами, скручиваясь, спадали за спину юнги.

Кряжистый лысый отставник с толстыми волосатыми ногами колесом и густыми рыжими усами, закрученными вверх, нажал на кнопку магнитофона. Развернув мускулистые плечи, выставил в стороны локти. Торжественно, неторопливо стал тянуть за верёвку, идущую вверх по флагштоку. Там на высоте пяти метров, обогнув пластмассовый самодельный ролик, она спускалась, цепляя верхний край военно-морского флага, медленно поднимая его в вышину.

Под звучащий гимн России белый стяг с Андреевским крестом возносился, импульсивно вздрагивая крылом от редких порывов ветра. И поднявшись на самый верх, неожиданно расплескался, точно предупреждая, что маленький импровизированный плац с двумя замершими фигурами вот-вот устремится в бурлящую морскую пучину навстречу бушующим ураганам и свирепым штормам.

Утро опять было прохладным, и Фома как вчера начал дрожать от холода. Но продолжал настырно стоять, изо всех сил крепя себя изнутри грядущей ожидаемой местью. Едва сдерживал накопившееся с приезда возмущение, рвущееся наружу. Ему казалось, что конца не будет этим издевательствам, пока он сам не прекратит их. Летний отдых снова превращался в рабское бесправное существование. Он с ненавистью косился на лысый череп деда и неслышно шептал про себя, едва разжав стянутые холодом губы:

— Ну, погоди же… ненавижу… ненавижу тебя!.. Ненавижу мать! Почему она приехала и отправилась спать в отдельную комнату? А не как раньше? Я мог бы в постели прижаться к ней, и дед не выгнал бы меня в этот раз на зарядку…

Утренний влажный воздух холодил голые ноги мальчика, поднимаясь вверх неприятными колючими мурашками, разрывающими тело на мельчайшие неуправляемые кусочки.

Музыка прекратилась, и Фома, опустив ладонь, сжав кулаки, сутулясь, медленно развернулся, намереваясь тихо покинуть плац, но тут же услышал голос деда с лёгким смешком:

— Эй, турок, команды «вольно» не было! Оставаться в строю! – кончики усов деда надменно вздёрнулись вверх, синие глаза заискрились ехидцей.

Фома резко развернулся и попытался снова вытянуться по стойке «смирно». Вскинул правую ладонь к бескозырке. Холод заставлял тело вздрагивать в унисон колеблющемуся морскому стягу на флагштоке. Пальцы руки, отдававшей честь, упирались в висок, чтобы голова не сильно вихлялась. Крепко сжав зубы, чтобы те не стучали, Фома напрягся, прижав левый кулак к бедру, упираясь локтем в поясницу. Ощущая беззащитность и мучительное унижение, стал укоризненно коситься на дом в надежде, что на крыльце наконец-то появится бабушка Оля. Но там было пусто.

Семён Петрович точно не замечал страданий внука, вытянув руки по швам и задрав подбородок так, что в утренних лучах сверкала его совершенно лысая голова, скомандовал: