Книга Горькое лекарство, страница 77 – Сара Парецки

— Послушай, – сказала я, – эта дискуссия не для телефона. Я нахожусь сейчас в Баррингтоне, но могу подъехать к тебе около одиннадцати.

— Если ты подъедешь сегодня, я буду счастлива, Вик!

Я повесила трубку и повернулась к Питеру.

— У Лотти пропало несколько медицинских карт. Среди них – история болезни Консуэло. Похоже, что Фабиано Эрнандез собирается подавать на Лотти в суд. Обвинение в халатной небрежности при лечении... Скажи, а нет ли у тебя эпикриза Консуэло, отчета о ее пребывании в «Дружбе»? Как ты думаешь, можно ли снять копию и передать ее Лотти? Она попадет в ужасный судебный переплет, если не предъявит свои собственные записи. Но если в ее распоряжении будет хотя бы твой отчет о ходе лечения, то все-таки это лучше, чем ничего.

— Он подает на нее в суд? – гневно переспросил Питер. – Этот маленький мерзкий шакал? Да я позвоню Хамфрису. Мы же дали этому ублюдку деньги именно за молчание, с тем чтобы избежать судебных осложнений. Это – просто невероятно! Проклятый ублюдок!

— Да, да, все это как шило в заднице, нахальство какое! Но есть у тебя возможность снять копию ваших записей? Или нет? Я сейчас же еду к Лотти. И мне хотелось бы сказать ей что-то обнадеживающее.

Не ответив, он подошел к телефону. Поначалу я не поняла, кто такой Хамфрис, но когда Питер назвал его Аланом и извинился за поздний звонок, вспомнила. Алан Хамфрис, прилизанный обходительный администратор «Дружбы». Это он сунул Фабиано взятку, пять тысяч долларов подстраховки. Что же, возможно, Фабиано и не будет предъявлять претензий к клинике. Или он решил, что, хотя «эльдорадо» и лакомый кусочек, стоит вернуться к пирогу и заполучить еще один?

Питер бросил трубку на рычаг.

Насколько Алан в курсе дела, мы вышли из-под удара. Но раз доктор Хершель начинала лечение, то для нас будущее в тумане. До тех пор пока не предъявлен иск.

Мне очень захотелось съездить ему по носу.

— Ты способен хоть на минутку подумать о ком-нибудь, кроме себя? Я хочу знать: можешь ты достать копию для Лотти или нет? Ты хотя бы сказал об этом Хамфрису? Или по уши погружен только в свои треклятые заботы?

— Эй, Вик, легче на оборотах. В таких делах, как эти, берется ружье слоновьего калибра и выстреливает во всех, кто имел дело с пациентом. Извини, что в первую очередь я думаю о моем госпитале. Но ведь мы также уязвимы, как Лотти. Более того, юристы набросятся именно на нас, потому что у нас пахнет монетой. – Поколебавшись, он протянул мне руку. – Скажи, а ты сама способна проявить такое же беспокойство обо мне, как о Лотти?

— Я знакома с Лотти уже двадцать лет. Она мне заменила мать, а потом мы подружились, хотя это не то слово. Необыкновенно сблизились, если хочешь. Возможно, лет через двадцать я буду относиться к тебе так же.

Посмотрев на него, я поразилась: бледный, как смерть, глаза лихорадочно блестят.

— Надеюсь, Вик. Начнем отсчет времени с сегодняшнего дня.

Я поцеловала его.

— Ты выражаешься слишком трагично. А почему бы и не прожить этот срок? Я ничуть не настроена умирать по заказу и немедленно. Но сейчас я должна отправиться к Лотти, она во мне очень нуждается. Раз уж попросила приехать, зная, что для меня это дальний путь...

— О'кей, – неохотно отозвался он. – Я все понимаю. Все.

— А поищешь для нее копию?