Книга Горькое лекарство, страница 34 – Сара Парецки

— Найдите ее номер, он в справочнике есть. Шарлотта Хершель.

Я разместилась в кресле поудобней, потягивая молоко. Его теплота приятно согревала озябшие руки. Не урони кружку. В ней папин кофе. Он любит его попивать, когда бреется. Неси кружку осторожно, папе это нравится. Глаза озорно блестят жгучими островками в пенном облаке. Я знаю, что он улыбается. Улыбается мне...

... Мама велит отцу принести лампу, посветить на дочкино лицо. Ага, что-то случилось. Дочь сверзилась с велосипеда! Мать в ужасе: сотрясение мозга! Вот это ударчик, а йод жжет ранку, так жжет...

Я очнулась. Лотти ощупывала мое лицо, хмурясь, вся напряженная.

— Я сделаю тебе укол противостолбнячной сыворотки, Вик. И мы сейчас же едем в «Бет Изрейэль». Рана неопасная, но порез глубокий. Тебя осмотрит специалист по пластическим операциям. Зашьет так, что шрама не будет.

Она вынула из сумки шприц, сделала укол. Я встала, поддерживаемая ею с одной стороны и мистером Контрерасом – с другой. Он передал мне ключи от квартиры и голубой трикотажный пиджак.

Руки мои все еще болели. Я с трудом всунула их в рукава, не без помощи Контрераса. Как я была благодарна ему! Он бережно вывел меня на улицу и усадил в «датсун» Лотти. Стоял на углу и смотрел, как Лотти включила зажигание и с визгом помчалась по улице. Сумасшедшая скорость вовсе не означала, что я в опасности, просто Лотти всегда водит машину так, словно находится в состоянии безумного транса...

— Что с тобой стряслось? Старик сказал, что ты вышла на бой с панками.

Я скорчила гримасу, получив в ответ болевой шок.

— Фабиано. Один из его дружков. Ты хотела, чтобы я занялась обстоятельствами смерти Малькольма. Я и занялась.

— Одна? Без защиты? Оставила всего-навсего героическую записку для лейтенанта Мэллори... Какая муха тебя укусила?

— Спасибо за сочувствие, Лотти. Оно мне пригодится.

Целый каскад образов замелькал в моей голове: Серджио превращается в червяка, я сама – ведьма из «Серебряного кресла», тоже превращающаяся в червяка в темной комнате, страх перед тем, что останется шрам... Я безумно устала, все слова вылетели из головы. Наконец я заставила себя четко произнести:

— Я же тебе сказала, Лотти, это – дело полиции.

— Так что же все-таки заставило тебя идти туда одной; вместо того чтобы передать информацию полицейским? Ты знаешь, Виктория, порой от тебя спасу нет.

Ее венский акцент усилился, как всегда в тех случаях, когда она бывала рассержена.

— Да, да, возможно, ты права.

Раненое скованное лицо, сдавленные плечи соединились в этакий болевой синдром. Он усиливался с каждым рывком, вверх-вниз, словно колеса старинного парома-пароходика на Ривервью. С секунду мне казалось, что я и вправду плыву на таком пароме, но потом до меня дошло, что я ехала в клинику... Моя мать тяжело больна. Возможно, уже умирала, но мы с отцом старались не подавать виду, как нам больно... Однажды после победы, одержанной на школьном баскетбольном чемпионате, я и другие девчонки выхлестали несколько бутылок виски. Но что было потом! Вот это была боль! А я тогда должна была навестить маму. И предстать перед ней не вялой и разбитой, а энергичной, подвижной, без всяких признаков похмелья...

— Впрочем, мне иногда кажется, что я и сама тоже дура изрядная. – Острый голос Лотти прорезал туман. – Ты в ужасном состоянии. Что бы ни заставило тебя поехать сегодня туда к ним, не надо было с ними ссориться. Ну, пойдем, дорогая. – Она сказала это по-немецки: «либхен». – Ну-ка, на ноги, быстро. Вот так. Обопрись на меня.