Книга Хочу вспомнить все, страница 92 – Марина Линник

вслух прочитала я строки Баратынского.

— А, – вспомнила я немного погодя, – сегодня же не только праздник трудящихся, но и Пасха. Господь простил людям все их прегрешения… Он простил, Он всегда прощает детей своих. Но я не Бог, мне не дан дар всепрощения!

Как мы и условились с Петром Натановичем, в девять часов я спустилась в холл гостиницы. Там меня уже поджидали двое.

— Ну наконец, – весело поприветствовал меня Богданов. – А то мы уже заждались.

— Доброе утро, товарищи, – ответила я. – Я опоздала? Но мои часы показывают девять.

— Значит, это мы рано пришли… Вот, знакомьтесь: Лаврентий Ильич Жуков, можно по-простому – Лаврушка.

— Петр, что за фамильярность, – нахмурившись, прервал его друг.

— Извини, но уж больно имя-отчество у тебя сложное для иностранных гостей.

— Кому надо, тот произнесет, – огрызнулся Лаврентий, смерив меня взглядом с головы до ног. – Петр сказал, что вы пишете для европейских газет, которые сочувствуют и поддерживают нашу борьбу за светлое будущее?

— Да, это есть правда, – кивнула я, – поэтому я приехала в Москву, чтобы увидеть все своими глазами.

— Тогда вы выбрали подходящее время для поездки. Думаю, после сегодняшнего шествия многие колеблющиеся осознают нашу несокрушимую силу и выберут правильный путь. Я хочу, чтобы вы описали в своей статье все, что увидите сейчас. Рассказали о могуществе Советского государства…

— Лавруш, может, пойдем уже? – хлопнув друга по плечу, спросил Петро. – Девушка должна все увидеть своими глазами, а не слушать лекцию. В конце концов, мы не на митинге.

— Не надо перебивать меня, – холодно заметил Жуков.

— Скажите, пожалуйста, какой обидчивый… Да вы не обращайте на него внимания. Власть очень сильно меняет людей! Лаврентий никогда не был таким занудливым. Душевный был, добродушный паренек. Война изменила его… опять-таки нет, не война. Изменил его один случай… После него Лаврушка замкнулся в себе, стал угрюмым и мрачным.

«Неужели удача улыбнулась мне?» – не поверила я ушам и тут же поинтересовалась:

— Какой случай?

— Я расскажу тебе, когда закончится демонстрация, – пообещал Богданов, покосившись на Жукова. – А то тут товарищ начал нервничать… Все, уже идем, чего ты пузыришься?

Петр оказался прав: у Лаврентия воистину был невыносимый характер. Всю дорогу он разговаривал очень мало, лишь изредка отвечал на вопросы, которые задавала ему я. Да и то неохотно; чаще делал вид, что не слышит меня.

Придя на Красную площадь, я увидела такую толпу народа, что от неожиданности даже охнула.

— Что? Не могла представить подобного? – засмеялся Богданов. – То ли еще будет. Лавруш, а где наши места? Ты обещал предоставить…

— Обещал, значит, сделаю, – перебил его Жуков, недовольно поглядев на товарища.

— Почему вы терпите его грубые манеры? – не удержалась я. – Очень плохой характер. Вздорный!

— Да как сказать… во-первых, я чувствую вину. Из-за меня и Семенова Лаврентий… ну, так скажем, слишком быстро повзрослел, душой очерствел. А во-вторых, пообещал я одному человеку приглядеть за ним. Вот теперь и несу непосильную ношу. Да ладно! Нормальный он парень. Я уже говорил: как напьется – душа компании. Еще увидите… Да, мы идем, Лаврушка.

Жуков не соврал: вид на площадь с наших мест, отведенных для важных гостей, был отличным. На мавзолее, сделанном из дерева и имеющем форму куба^[38], увенчанного трехступенчатой пирамидой, стояло все высшее руководство страны.