Книга Пощёчина генерал-полковнику Готу, страница 88 – Сергей Трифонов

— Странно как-то. Ушли, не попрощавшись. А вы-то как? Догонять будете?

Злость распирала Матвеича. «Как такое могло случиться, – думал он, – чтобы своих бойцов оставили? Что ж это за ротный такой с политруком? Чем бойцов кормить будут?» Конечно, Матвеич понимал, всякое в армии случается. И в мирное время, в летних лагерях бывало, то медпункт забудут, то клуб полковой, то повозки вещевого обоза потеряют… А сейчас война… Но всё равно обидно.

Прибежал весь мокрый Кутяйкин. Взобравшись на крыльцо, чуть отдышался и доложил:

— Ушли, товарищ старший сержант! Форменно ушли. Все до единого. И повозки ротные ушли, и Милку нашу, черти, с собой увели!

Матвеич глянул на ручные часы, было почти четыре утра. До восхода солнца еще час. Но восхода никакого не будет, лиловые тучи ползли низко и плотно, без разрывов. Значит, светать начнёт не ранее семи. В темноте, под дождём, определить, куда ушла рота, будет непросто. Надо ждать рассвета. Матвеич повернулся к участковому.

— Товарищ Иванов, а вы как сюда добрались? Каким транспортом?

Участковый засмеялся.

— На своих двоих, Матвеич. Но нам-то спешить некуда, мы поутру в соседнее село пойдем. Это вам роту догонять.

На крыльцо вышла Матрёна в наброшенном на плечи ватнике.

— Пойдёмте в дом, мужчины, чай пить будем. Что толку под дождём мокнуть?

За столом, прихлёбывая горячий чай из глиняной кружки, Иванов заговорил задумчиво, будто сам с собой:

— Как-то всё это странно. Выходит, ночью прибыл нарочный с приказом, и рота быстро и тихо снялась. Послушай, Матвеич, а рация была в роте?

— Нет, не было рации.

— Странно, – продолжал участковый, – кому ночью понадобилась стрелковая рота?

С улицы послышалось громкое ржанье.

— Милка! – радостно вскрикнул Кутяйкин, выскочил из-за стола и бросился из избы.

Матвеич с милиционерами вышли на крыльцо и увидели, как Кутяйкин заводил лошадь во двор, как обнимал её ласково, гладил по мокрой шее, приговаривая:

— Милая моя, дорогая, умница. Сама пришла. Хорошая моя.

Кутяйкин завёл кобылу в большой сарай, где квохкали куры (коровы у Матрёны не было, не было и коровника), привязал ей торбу с овсом, и из сарая ещё долго слышалось:

— Хорошая моя, милая, умная…

К семи утра стало проясняться, но дождь не прекращался. Воздух был прохладный, сырой, наполненный запахами прелого навоза, гниющего хвороста, грибов… В селе горланили петухи, нехотя тявкали собаки, мычали коровы и блеяли козы, сгоняемые мальчишками в стадо. Матрёна быстро накрыла стол, крупными кусками нарезала чёрный хлеб, выставила тарелки с салом, варёными яйцами. Пыхтел вёдерный самовар. Дети ели густую овсяную кашу, приправленную постным маслом, с удовольствием посасывали куски рафинада, выложенные на стол Матвеичем.

Кутяйкин первым вышел из-за стола, поблагодарив хозяйку, низко поклонившись по сельскому обычаю. Он вывел Милку со двора и, пользуясь тем, что роты не было и некому готовить чай, отправился с разрешения Матвеича на речку мыть кобылу. В девять утра они с Соколовым должны были начать поиски роты. Не успели Матвеич с милиционерами закурить на крыльце, ездовой на Милке примчался обратно. Влетев во двор, он закричал:

— Немцы! На реке! Немцы!

Матвеич с милиционерами переглянулись. Подбежавший Кутяйкин доложил:

— На той стороне немцы. Шебуршат в камышах.