Книга Пощёчина генерал-полковнику Готу, страница 70 – Сергей Трифонов

Бойцы Николая, немного отдохнув, впряглись в несколько саней с нагруженным на них катушками проводов, коробками полевых телефонов и, по пояс утопая в снегу, потянулись догонять штаб. В тот момент, когда связисты уже покинули хутор, финские артиллеристы, видимо, удручённые потерей хутора, пустили по нему несколько снарядов. Один из них разорвался позади Николая, не задев его осколками. Но сила взрывной волны подняла сержанта ввысь и отнесла метров на десять в сторону. Четверо связистов погибли, троих, и Николая вместе с ними, сильно контузило. Он, потерявший сознание, распростался в глубоком снегу, крепко сжимая в руке винтовку.

Полк ушёл далеко вперёд. Только к вечеру замёрзших связистов обнаружили бойцы похоронной команды, собиравшие близ хутора при свете факелов тела своих и финских солдат. Николаю повезло, партию раненых быстро доставили санитарным поездом в Ленинград.

В госпитале военный хирург, осмотревший сержанта, его лилового цвета ступни, с грустью заключил:

— Придётся, боец, ступни ампутировать, иначе может начаться гангрена.

— Ноги резать не дам! – резко ответил Николай. – Дайте телеграмму матери, она заберёт и вылечит меня.

Военврач переступил с ноги на ноги, опёрся о спинку койки. Ему было жаль этого молоденького сержанта, но он, насмотревшийся на сотни раненых и помороженных бойцов, большинство из которых ему удалось спасти, знал, ступни надо ампутировать, другого пути нет.

— Телеграмму мы, конечно, дадим, но операция неизбежна, поверь мне.

— Ноги резать не дам. За сколько телеграмма дойдет до Новгорода?

— Завтра твоя мать её получит. Она у тебя врач? Нет? Тогда операция нужна безотлагательно.

Николай закрыл глаза, он знал, мать немедленно приедет к нему и заберёт домой, вылечит, поднимет на ноги. И он вместе со своими двумя младшими братьями вновь встанет на лыжи и коньки, а летом будет гонять мяч на их пришкольном футбольном поле.

— Товарищ военврач второго ранга, резать не дам. Это мой окончательный ответ. Сколько времени у меня есть?

— Дня три, не более. Мы, конечно, немедленно начнём лечение, но, если мать тебя не заберёт, пойдёшь на операцию.

Мать приехала к вечеру следующего дня. Переночевав у родственников, с утра, не заходя в палату к сыну, нашла главного врача госпиталя и лечащего хирурга, молча выслушала диагноз и написала заявление с просьбой отпустить сына домой, взяв всю ответственность за его судьбу на себя. В канцелярии госпиталя быстро оформили перевод на амбулаторное лечение, выдали необходимые документы, продовольственный аттестат, комплект новой зимней формы с шинелью, полушубком, шапкой и валенками, погрузили укутанного в одеяла Николая на носилки и вместе с матерью на госпитальном автобусе отвезли на Московский вокзал к поезду на Новгород.

В вагоне, уложив на нижнюю полку сына и тщательно подоткнув под него одеяла, чтобы не дуло, мать встала на колени, с нежностью обняла Николая, словно малолетнего ребёнка, прижалась к его лицу своей теплой, мягкой щекой. Она не плакала. Николай вообще за свою, пусть и недолгую жизнь, ни разу не видел, чтобы мать плакала. Только ее широкое, белое, красивое лицо в полумраке вагона излучало, будто лик иконы, необычно тёплый, нежный, ласковый свет.

— Ты, Николушка, ни о чём не думай, – шептала она, гладя щёки сына шершавой ладонью, – не волнуйся и не бойся, мы тебя в обиду не дадим, вылечим, мой родной, поставим на ноги, и будешь ты, соколик мой ясный, лучше прежнего. Будете вы с Женюшкой и Толинькой, словно жеребята заводные, носиться и мяч гонять.