Книга Хозяйка гиблого поместья драконов, страница 96 – Лилия Тимолаева

— Не спорь. Проще дать ей камень для моста.

Аркт ответил:

— Я уже понял.

Так Эйрен-Гард получил новый мост.

Когда пришла настоящая весна, Лада сначала не поверила.

Снег у стены почернел, просел, потёк ручьями в старые канавы. Чёрный ручей зазвенел подо льдом. Воздух стал пахнуть не только дымом и холодным камнем, но и мокрой землёй. По утрам на кухне было шумно: дети выбегали смотреть, не распустилось ли что-нибудь ещё, Хенна ругалась, что они несут грязь на чистый пол, Брам открывал ворота раньше обычного, потому что теперь к дому приходили люди — не забрать, не проверить, не напугать, а просить работы, защиты, места.

Лада стояла на крыльце в первый по-настоящему тёплый вечер.

Окна Эйрен-Гарда светились. Не все ещё — левое крыло всё ещё ждало ремонта, синюю гостиную пока закрыли, потому что потолок продолжал иметь сложный характер. Но свет был. В кухне. В мастерских. В восточном крыле. В холле. В оранжерее, где под стеклом уже зеленели первые грядки.

Дети бегали по двору.

Риса неслась впереди, за ней Марек и Юн, Лиора пыталась догнать их с куклой под мышкой. Нисса стояла у крыльца и объясняла Тави, как правильно пересаживать росток, хотя сама перепутала горшки и теперь делала вид, что так и задумано. Савина сидела у раскрытого окна оранжереи с книгой учёта — сама попросила, потому что, по её словам, если дом живой, ему нужна грамотная запись всего, что в нём растёт.

Слуги открывали окна.

Настоящие слуги — не испуганные временные люди, готовые бежать при первом шёпоте сада, а те, кто пришёл остаться. Кто-то смеялся у колодца. Кто-то вытряхивал половики. Кто-то чинил водосток. В воздухе пахло свежим деревом, мокрой землёй, дымом очага и зеленью.

Севар вышел на крыльцо тихо.

Лада почувствовала его раньше, чем услышала шаги. Связь между ними уже не жгла и не тянула. Она стала частью дома: как тепло очага, как звук воды в каналах, как золотая линия в стене.

Он остановился рядом.

Не впереди.

Рядом.

Некоторое время они молчали.

— Вы обещали спросить снова, — сказала Лада, не глядя на него.

Севар посмотрел на сад.

Там, где раньше стояли чёрные ветви, теперь пробивалась первая нежная зелень. Не победная, не пышная, ещё слабая, местами неровная. Но живая.

— Я помню.

— И?

Он повернулся к ней.

В его глазах больше не было той мёртвой зимы, которую она увидела впервые. Тени остались. Они никуда не исчезают окончательно. Но теперь за ними был свет: трудный, честный, живой.

— Лада, хозяйка Эйрен-Гарда, — сказал он, и в голосе не было ни насмешки, ни торжественной показной важности. Только волнение, которое он не пытался спрятать. — Я не прошу власти над вами. Не прошу вашего дома, вашего имени, вашего права решать. Я прошу только разрешения быть рядом. Работать рядом. Спорить рядом. Ошибаться и исправлять. Держать этот дом с вами не потому, что клятва требует, а потому что я выбираю вас.

Лада долго смотрела на него.

Потом сказала:

— Спорить вы уже умеете.

— Это ответ?

— Частично.

Его лицо на миг стало таким серьёзным, что она не выдержала и улыбнулась.

— Севар Эйрен, хранитель, который наконец научился не закрывать собой весь дверной проём, я разрешаю вам быть рядом. Но предупреждаю: хозяйкой остаюсь я.

Он медленно улыбнулся.

— Я бы не посмел спорить.

— Посмели бы.

— Да. Но проиграл бы.

— Вот теперь честно.

Он взял её руку не как клятву, не как печать, не как право. Просто взял. Тёплые пальцы легли на её ладонь осторожно и уверенно одновременно. Лада не отстранилась.

Под крыльцом Нисса вдруг ахнула:

— Смотрите!

Все повернулись к саду.

На самой старой чёрной яблоне, той, что стояла у края оранжереи как мёртвый страж, раскрылись первые цветы.

Сначала один.

Потом ещё два.

Потом целая ветка покрылась бледными, почти светящимися лепестками. Весенний ветер прошёл по саду, поднял запах мокрой земли и молодой зелени, коснулся крыльца, окон, лиц детей, рук Лады и Севара.

Эйрен-Гард глубоко вдохнул.

Не как чудовище под фундаментом. Не как проклятый дом.

Как живое сердце северных земель.

Лада стояла на крыльце уже не чужая, не изгнанница, не удобная подпись в чужом наказании и не случайная женщина, которую можно было отправить в гиблое место и забыть. Она была хозяйкой. Полной. Признанной. Выбранной домом и оставшейся по собственному выбору.

Внизу дети смеялись, слуги открывали окна, Брам ворчал на распахнутые ворота, Хенна ругалась из кухни, что весна весной, а ужин по расписанию, Аркт у третьего столба снимал шляпу перед расцветшим садом, а под фундаментом древний дракон спал спокойно.

Гиблое поместье больше не было гиблым.

Оно дышало, светилось в сумерках тёплыми окнами и впервые за много лет ждало не беды, а счастья.