Книга Сахарная империя. Цена перемен, страница 131 – Юлия Арниева

— Благодарю за приглашение, графиня. В субботу я буду у вас.

— Прекрасно, — проронила Уэстморленд.

И по тому, как немедленно она перевела разговор на обсуждение гастролей итальянской певицы, я поняла: главное, ради чего накрывался этот чай, уже произошло.

Отъезд матушки начался задолго до того, как во двор подали карету.

С самого рассвета дом жил сборами. Два сундука снаряжались так, словно им предстояло путешествие не в Кент, а по меньшей мере за океан: в первый укладывалось все привезенное, во второй — все приобретенное в столичных лавках, и второй оказался куда тяжелее первого.

Накануне, чтобы занять ее мысли чем-нибудь кроме лондонских приемов, я провела матушку по ближайшим лавкам. Задумка оправдала себя полностью: возможность выбрать отрезы тонкого сукна, ленточки, модные в этом сезоне шляпки, пару фунтов лучшего чая и кружевную косынку — с тем чтобы по приезде в Кент небрежно выложить их перед леди Фарлоу — совершенно примирила ее с судьбой.

Однако матушка, стоя на крыльце в дорожной накидке и лично надзирая за погрузкой, не упускала случая и оделяла каждого, кто попадался ей на глаза, прощальным наставлением — щедро, не считая, точно мелкую медь у церковных дверей после воскресной службы.

Миссис Грант досталось про перины: что проветривать их надобно не по погоде, а по совести, и что в ее время прислуга поднималась с жаворонками, а не к полудню, как сейчас принято в столицах. Миссис Грант выслушала это с беззвучным терпением, и ответила лишь: «Непременно приму к сведению, мэм», — вложив в это «мэм» ровно столько льда, сколько допускали приличия.

Джейн повезло меньше. Ее настигли у самой лестницы и целую четверть часа посвящали в то, как перекладывать меха лавандой и табачным листом, чтобы моль не поела хозяйкино добро, и что уксусное полосканье дает волосам блеск лучше всяких лондонских помад — «уж я-то знаю, милочка, а вы, столичные, только деньги переводите». Джейн приседала, благодарила и смотрела на меня поверх матушкиного чепца с молчаливой мольбой. Я не спешила ее спасать: за три дня дороги Джейн вынесла и не такое, и лишние пятнадцать минут ничего уже не меняли.

Мне был зачитан целый катехизис, и преподносился он в несколько приемов — за завтраком, после завтрака и на крыльце, дабы ни одно слово не затерялось. Беречь графа: «Мужчины в его летах, Катрин, как старые часы — тронешь лишний раз, и все, стали. Корми его получше и не спорь по пустякам, спорить будешь о важном». Писать не реже раза в месяц: «Я ведь не прошу многого. Четыре строки. Жива ли ты, здорова ли, — неужели графиня пожалеет четырех строк для родной матери». И, разумеется, Лидия: «Подумай все-таки о сестре. Сердце-то у тебя не камень, я знаю. Это все дед, его порода, он тоже сперва считал, а потом уже чувствовал… если оставалось время».

— Непременно, матушка, — отвечала я на все разом, и она, кажется, была довольна: ответ подходил к любому пункту.

У кареты состоялось прощание со всеми полагающимися церемониями. Матушка прижала ладонь ко лбу, покашляла — сухо, с расстановкой, дважды — и объявила, что чувствует: видимся мы в последний раз. Произнесено это было тем же тоном, каким объявляют о переносе обеда на час позже, и я, выразив надлежащее огорчение, помогла ей подняться в экипаж. Там ее уже ждали грелка, меховой полог и корзина с гостинцами: горшочек засахаренного вест-индского имбиря, флакон лавандовой воды с Пикадилли, головка сахара в синей бумаге и сверток лент для внука, который в своем младенческом возрасте едва ли оценил бы и брюссельское кружево.