Книга Синдром отмены, страница 16 – Виктория Сталь

— Кирьян... — голос был чужим. Плоским. — Она здесь. Она стоит там. Она сказала... что я ничто. Что я бросил её. Что я слабый.

— Это не она.

— Я знаю, — Герман сглотнул. Кадык дёрнулся. — Но она сказала... что я умру здесь. Что она останется с ним. Навсегда.

Кирьян молчал. Потом положил вторую руку на другое плечо Германа. Сильно. Так, чтобы тот почувствовал вес. Тепло. Реальность.

— Это «пыль». Понимаешь? Она лезет тебе в голову и достаёт самое больное. То, чего ты боишься. То, от чего тебе хуже всего. Она знает, куда бить. Она использует твою память, твои страхи, твою любовь, и превращает их в оружие против тебя. Но это не Эля. Слышишь? Это. Не. Она. Эля не сказала бы такого. Настоящая Эля ждёт тебя. Она хранит твою записку под половицей. Она смотрит в окно и повторяет твоё имя. Она верит, что ты придёшь.

Герман закрыл глаза. Зажмурился. Его лицо исказилось, то ли от боли, то ли от борьбы с самим собой.

— Я... я почти поверил ей. Почти. Она говорила... и это было так похоже на правду. Я почти сдался.

— Но не поверил. И не сдался.

— Ты пришёл. Если бы не ты... я бы... я не знаю, что бы я сделал.

— Я здесь, — Кирьян сжал его плечи. — Я настоящий. Чувствуешь?

— Да. Чувствую.

— Это реальность. Мои руки. Твой пол. Эта комната. Этот запах, кофе с кухни, сигаретный дым, старая штукатурка. Всё это настоящее. А то, что в углу, нет. Это мираж. Ложь. Понял?

Герман кивнул. Медленно. Тяжело.

— Она уходит? — спросил Кирьян.

Герман открыл глаза. Посмотрел в угол. Фигура в белом платье всё ещё стояла там, но теперь она казалась менее плотной. Черты лица расплывались, как отражение в мутной воде. Чёрные слёзы на щеках побледнели.

— Да. Отступает. Но медленно.

— Хорошо. Это хорошо.

Кирьян поднялся. Подошёл к столу, зажёг свечу. Потом ещё одну. И ещё. Три огонька зажглись в тёмной комнате, отбрасывая на стены дрожащие тени. Живой огонь всегда помогал при галлюцинациях, тени отступали перед ним, становились менее густыми, менее зловещими. Старый трюк, которому Кирьяна научил один бывший военный врач ещё в те времена, когда они вместе выбирались из ямы.

Он вернулся к Герману и сел рядом, прямо на пол, скрестив ноги, привалившись спиной к стене. Их плечи соприкасались. Два человека в полутьме, освещённые только свечами.

— Сейчас я буду говорить, — сказал Кирьян. — А ты будешь слушать. Не перебивать. Просто слушать. Это старая техника. Когда мозг занят обработкой чужой речи, у него меньше ресурсов на галлюцинации. Проверено. Помогает.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю, — Кирьян помолчал. — У меня тоже была ломка. Давно. Мне помогло. Теперь поможет тебе.

Он закурил. Выпустил дым. И начал рассказывать.

Он рассказал про бар. Про Мику. Про банк. Про то, как щуплый очкарик с разбитым носом орёт на всю улицу: «Это был тест на проникновение, у меня был спор с другом!» Про драку, короткую, на полторы минуты. Про то, как Мика нашёл его три дня спустя. Как пришёл в подвал, где Кирьян тогда ночевал, и заявил: «Привет. Ты меня спас. Я теперь твой должник. Буду с тобой работать». Как Кирьян пытался его выгнать. Как Мика не уходил. Как они начали работать вместе, сначала мелкие заказы, потом крупнее. Как Мика однажды за ночь переписал протокол безопасности особняка Романова просто так, на спор, а через месяц это спасло им жизнь.