Книга Синдром отмены, страница 17 – Виктория Сталь

— Он болтун. Трус. Паникёр. Но гений, — закончил Кирьян. — Без него мы бы не выжили.

Герман слушал. Тени в углу бледнели. Фигура Эли таяла, как утренний туман. Голоса в голове становились тише.

— Ты мог уйти, — сказал он после долгой паузы. — Давно. Из этого города. Из этого мира. Найти нормальную жизнь. Нормальную работу. Нормальных людей. Почему не ушёл?

Кирьян усмехнулся.

— А ты бы ушёл?

Пауза.

— Нет.

— Вот и я нет.

Кирьян закурил новую сигарету. Помолчал, глядя на огонёк. Потом заговорил снова, тихо, медленно, как будто вытаскивал слова из глубокого колодца.

— Я был солдатом. Давно. Ещё до всего этого. Служил по контракту. Горячие точки, спецоперации, всё такое. Был молодым, злым, верил, что служу чему-то правильному. Чему-то большему, чем я сам. У меня была форма. Звание. Цель.

Он стряхнул пепел на пол.

— А потом меня списали. Одна операция пошла не так. Погибли люди. Хорошие люди. Мои люди. Мы попали в засаду, я вёл группу, и я ошибся. Выбрал не тот маршрут. Не заметил знаков. И через час пятеро моих парней лежали на земле с дырами в головах. Меня не посадили, не за что было сажать, но вышвырнули с позором. Без звания. Без пенсии. Без имени. Я вернулся в гражданскую жизнь и понял, что ничего не умею. Только убивать. Только воевать. Больше ничего.

— И ты пошёл в яму, — сказал Герман. Это был не вопрос.

— Не сразу. Сначала пытался жить нормально. Работал грузчиком, охранником, разнорабочим. Снимал углы. Пил по-чёрному. Но это было не моё. Я не мог сидеть на месте. Не мог терпеть начальников. Не мог смотреть, как живут обычные люди, ходят на работу, покупают продукты, смотрят телевизор, и понимать, что я уже не такой, как они. Что я сломан. Что внутри меня что-то умерло вместе с теми пятью парнями.

Он затянулся ещё раз.

— А потом появились они. Вербовщики. Сказали: «Ты боец. Тебе не место среди гражданских. Иди к нам. Будешь драться. Будешь зарабатывать. Будешь жить». Я согласился. Думал: это временно. Полгода, максимум год. Заработаю денег, встану на ноги и уйду. Найду тихое место. Может, уеду к морю.

— Но не ушёл.

— Яма не отпускает, — Кирьян покачал головой. — Ты знаешь это лучше меня. Сначала ты дерёшься ради денег. Потом ради адреналина. Потом просто потому, что не умеешь ничего другого. А потом ты уже не можешь остановиться. Яма становится твоим домом. Единственным местом, где ты что-то значишь. Единственным местом, где ты чувствуешь себя живым.

Он замолчал. Посмотрел на свою руку, на шрамы, на сбитые костяшки, на следы от кандалов на запястье.

— Я потерял там всё. Друзей. Человечность. Веру в то, что я хороший человек. Всё, что осталось, это долги. Долги перед теми, кого я не спас. И перед теми, кто спас меня.

Он поднял глаза на Германа.

— Поэтому я здесь. Поэтому я не ушёл. Потому что ты один из тех, кто спас меня. И я отдам этот долг. Чего бы это ни стоило. Даже если для этого придётся разнести особняк Романова по кирпичику.

Свечи догорали. Тени в углу исчезли окончательно. Фигура Эли растаяла. Осталась только тишина, настоящая, живая, наполненная дыханием двух людей на полу.

— Ты ему не сказал, — произнёс Герман после долгой паузы.

— Что не сказал?

— Мике. Про пик. Про то, что будет завтра. По-настоящему.

Кирьян помолчал. Потом:

— Он знает. Он читал про «пыль». Про абстинентный синдром. Про стадии. Но знать и видеть, разное. Завтра он увидит.