Книга Синдром отмены, страница 15 – Виктория Сталь

— Герман, — повторила она. — Почему ты не пришёл?

Он открыл рот. Хотел ответить. Но голос не слушался. Язык прилип к нёбу.

— Ты обещал. Ты обещал, что вернёшься. А сам оставил меня там. С ним. На три месяца.

— Я... — слова давались с трудом. Челюсть болела. Губы не слушались. — Я не мог. Я был в яме.

— Ты просто не хотел, — её лицо исказилось. Из пустых глаз потекли слёзы, чёрные, как дёготь. — Ты бросил меня. Ты такой же, как все. Как дядя, который продал меня. Как Александр, который покупает людей. Ты такой же.

— Нет... Я не такой. Я пришёл. Я здесь.

— Такой же, — повторила она, и её голос стал ниже, страшнее, в нём прорезались чужие интонации. — Слабый. Бесполезный. Ты не цербер. Ты просто пёс. Цепной пёс, который не смог защитить своего человека.

Она шагнула к нему. Движение было неестественным, дёрганым, как у сломанной куклы. С каждым шагом её лицо менялось: то становилось лицом Эли, то, на секунду, лицом Александра, то лицом инструктора с родинкой на подбородке.

— Посмотри на себя. Ты даже говорить не можешь. Ты даже стоять не можешь. Как ты собрался спасать меня? Ты ничто. Ты пустое место. Ты был пустым местом, когда тебя купили, и ты остался пустым местом сейчас.

Герман вжался спиной в стену. Он знал, что это не она. Знал, что это «пыль». Знал, что нужно отключить эмоции, как учили. Знал, что цербер не должен бояться. Цербер не должен чувствовать. Цербер, это оружие, а у оружия нет души.

Но не мог.

Потому что это была Эля. Даже ненастоящая. Даже искажённая. Это была она, и её слова били больнее, чем дубинки в яме. Больнее, чем ожоги от ошейника. Больнее, чем всё, что с ним делали за три месяца.

— Эля... — прохрипел он. — Эля, прости...

Видение улыбнулось. И улыбка эта была страшнее пустых глаз.

— Ты умрёшь здесь. Один. А я останусь с ним. Навсегда.

Кирьян вернулся в комнату через минуту после того, как услышал хрип.

Он сразу понял: дело плохо. Герман сидел, вжавшись в стену, и смотрел в пустой угол расширенными, дикими глазами. Губы шевелились, но слов было не разобрать. На лбу выступил пот. Пальцы скребли пол, как будто он пытался за что-то уцепиться. На бетоне оставались следы ногтей.

— Герман? — Кирьян остановился в дверях.

Тот не ответил. Даже не обернулся. Его тело дрожало, не так, как во время физической ломки, а иначе. Мелко. Страшно. Как дрожит человек, который видит то, чего не должно существовать.

— Эля, — прошептал он. — Эля, прости... Я не бросил тебя... Я не мог... Прости...

Кирьян перевёл взгляд в угол. Никого. Коробки. Книги. Пыль. Но он уже понял: галлюцинации. «Пыль» добралась до психики. Это было скверно. Очень скверно. Он видел такое раньше. Видел, как люди сходили с ума от «пыли», как разбивали себе головы о стены, пытаясь заглушить голоса. Видел, как крепкие мужики плакали, как дети, и звали маму. И никто, ни самый сильный боец, ни самый опытный цербер, не мог этому сопротивляться. Потому что «пыль» била не в тело. Она била в разум. В память. В любовь. В то, что делало человека человеком.

Он быстро пересёк комнату. Опустился на пол рядом с Германом. Схватил его за плечо, сильно, до боли.

— Эй. Ты меня слышишь?

Герман вздрогнул. Медленно, с видимым усилием отвёл взгляд от угла. Посмотрел на Кирьяна. В его глазах плескался страх, животный, древний, тот самый, который церберы не имели права испытывать. Страх, который им выжигали годами тренировок. Но сейчас он был там. Живой. Настоящий.