Книга Синдром отмены, страница 13 – Виктория Сталь

Герман поднял глаза. Посмотрел на Мику. Долго. Молча. Потом уголок его рта, изуродованного, перекошенного, чуть дёрнулся. Это не было улыбкой. Но было чем-то похожим.

— Ладно, — сказал он.

— Вот так-то лучше.

_____

Ночь. Квартира затихла. Мика, вымотанный до предела, уснул прямо в кресле, прижимая к себе ноутбук, как плюшевую игрушку. Кирьян и Герман сидели на полу. Свеча, которую зажёг Кирьян, бросала на стены дрожащие тени. Дождь за окном стих, оставив только мокрый шёпот капель.

Кирьян курил. Герман просто сидел, привалившись спиной к стене. Мокрые волосы прилипли ко лбу. Глаза ввалились. Лицо было серым, как старый бетон.

— Ты орёшь «Эля», — сказал Кирьян. — Каждую ночь. Уже вторую.

Герман молчал.

— Я слышал вчера, когда ты спал. И сегодня, во время приступа. Ты зовёшь её.

— Я знаю.

Кирьян затянулся. Выпустил дым. Помолчал.

— Ты её любишь?

Долгая пауза. Свеча потрескивала. Тени на стенах дрожали.

— Я не знаю, что это, — сказал Герман. Голос был глухим, невнятным. — Меня не учили этому слову. Любовь. Для цербера это пустой звук. Нас учили подчиняться. Убивать. Терпеть. Нас не учили этому.

Он замолчал. Сглотнул. Горло болело после рвоты и крика.

— Но когда её нет... — он прижал ладонь к груди, туда, где под футболкой чернела татуировка цербера. — Здесь пусто. Как будто мне вырезали что-то. Внутри. Без наркоза. Как будто вынули орган, о котором я не знал, и без него всё остальное не имеет смысла.

Кирьян молчал.

— Я не понимаю, что это, — продолжал Герман. — Может, это и есть любовь. Может, это болезнь. Может, это просто ломка, ещё одна, вдобавок к «пыли». Но я знаю одно: если её не станет, меня не станет тоже. Не физически. Хуже. Я останусь здесь, но внутри будет пусто. Навсегда.

Кирьян затушил сигарету о подошву ботинка. Посмотрел на тлеющий окурок.

— Это любовь, — сказал он тихо.

Герман поднял глаза.

— Ты уверен?

— Да. Я видел разное. Видел, как люди предают друг друга за деньги. Видел, как продают детей. Видел, как брат убивает брата. Но я видел и другое, — Кирьян отбросил окурок в пепельницу. — Я видел, как ты пошёл на Гнилого, когда мог остаться в стороне. Я видел, как ты держался три месяца в яме, хотя любой другой на твоём месте сдох бы в первую неделю. Я видел, как ты смотрел на её фотографии. Это любовь, брат. Другого слова нет.

Герман долго смотрел на него. Потом медленно кивнул.

— Любовь, — повторил он. Слово звучало чужим. Неудобным. Как новая одежда, которую ещё не разносил. — Ладно. Пусть будет любовь.

Они сидели в тишине. Свеча догорала. Воск капал на пол, застывал мутными каплями.

— Мы вытащим её, — сказал Кирьян.

— Я знаю.

— И убьём его.

— Медленно.

— Само собой.

В углу Мика пробормотал что-то во сне, перевернулся на другой бок. Ноутбук чуть не выпал из его рук, Кирьян подхватил, поправил. Мика затих.

— Он хороший парень, — сказал Кирьян. — Трусливый, болтливый, но хороший. Не обижай его.

— Я не обижаю.

— Знаю. Просто говорю.

Кирьян поднялся. Подошёл к окну. Дождь закончился. В просветах туч проглядывали звёзды, редкие, бледные, но настоящие.

— Завтра будет третья ночь, — сказал он. — Пик ломки ещё впереди. Будет хуже, чем сегодня. Ты готов?

Герман закрыл глаза.

— Готов. Я выдержу.

— Я знаю. Я просто спросил.

Кирьян потушил свечу. Темнота накрыла комнату. Герман остался сидеть у стены. Сон не шёл. Но дрожь, кажется, отступила. Ненадолго. До следующей волны.