Книга Особая война, страница 73 – Сергей Иванович Зверев

Зоя вздрогнула, будто от прикосновения.

— Ничего, товарищ капитан. Доживу до рассвета.

— До рассвета далеко. — Сорока сделал медленную затяжку. Огонек осветил его лицо — усталое, изможденное. И он добавил: — А мысли, они на морозе еще хуже мерзнут. Особенно лишние.

Зоя внутренне вся напряглась. Она почуяла подвох.

— У меня нет лишних мыслей, — постаралась твердо ответить девушка. — Думаю, как бы к базе нашей выйти.

— Врешь, — мягко, беззлобно отрезал Сорока. — Ты думаешь о Канунникове. Саше Канунникове.

Имя прозвучало как выстрел в ночной тишине. Зоя почувствовала, как кровь бросается ей в лицо, и поблагодарила темноту, скрывшую ее румянец. Она хотела возразить, что-то крикнуть, но слова застряли в горле комом. Она и правда думала о нем. О его улыбке, о том, как ловко он бросал гранату на тренировках, о том, как он, рискуя собой, прикрыл ее от осколков во время этого ужасного налета.

— Я… я не понимаю, о чем вы, Олег Гаврилович.

— Понимаешь. — голос особиста снова обрел привычную стальную твердость. — И я понимаю. Вижу, как ты на него смотришь. Как светлеешь вся, когда он рядом. Это заметно. Заметно не только мне.

Сорока помолчал, как будто давая Зое осознать тяжесть этих слов.

— На войне, девочка, нет места любви. Это роскошь. Это слабость. А слабость на войне пахнет кровью. И смертью.

— Это неправда! — вырвалось у Зои, и голос дрогнул. — Это помогает выжить! Думать о чем-то хорошем, светлом…

— Помогает? — Сорока резко повернулся к ней. В его глазах, казалось, отразился весь ужас, что он повидал. — А ты знаешь, что было в Польше, еще до тебя, когда мы только там обосновались и пытались найти помощь в городе среди местных? Нашелся там один человек, антифашист, рабочий с завода. Его жена помогала нам. Они любили друг друга. Он пошел ее предупредить, почуял неладное. Его взяли вместе с ней. Под пытками он никого не выдал. А она не выдержала, когда мужу на ее глазах стали ломать пальцы. Сдала двух человек. Из-за любви.

Сорока говорил негромко, но каждое слово падало тяжело, как гиря.

— А лейтенант Канунников? Хороший командир. Хладнокровный. А если он, видя тебя в опасности, бросится напролом? Погубит себя, погубит отряд? Ради чего? Ради твоих глаз? Это поможет выжить?

Зоя молчала, сжимая кулаки. Ей хотелось кричать, спорить, доказывать, что Сорока циник, что он ничего не понимает в настоящих чувствах. Но где-то в глубине души шевельнулся холодный, разумный червячок сомнения. Она вспомнила тот панический ужас, который охватил ее в городе, когда она поняла, что «доктор» — не доктор, а гестаповец. И что ее окружают гестаповцы и вот-вот схватят. Этот ужас был не из-за себя — из-за того, что подвела товарищей, подвела его.

— От нее, от этой любви, — продолжал Сорока, и голос его снова стал усталым и глухим, — одни неприятности. Отвлекает. Делает уязвимым. В нашем деле быть уязвимым — значит быть мертвым. И тянуть за собой других. Ты сильная девушка, спортсменка. Закалка у тебя есть. Побереги ее для дела. Для Победы. А все личное… оставь на потом. Если доживем.

Особист замолчал. В лесу снова воцарилась тишина, теперь казавшаяся еще более гнетущей. И звук обледенелых веток дерева, позвякивающих над головой на ветерке, лишь подчеркивал безмолвие. Зоя смотрела в черноту леса, но видела не деревья, а лицо лейтенанта. И оно вдруг показалось ей не источником силы, а мишенью. Мишенью для врага и для ее собственных ошибок.