Книга Полонез, страница 75 – Александр Домовец

Теперь удар кувалды обрушивается на мою голову…

Зых исподлобья наблюдал, как откликнутся гости на сообщение Лелевеля.

Кто-то невольно развёл руками. Кто-то нахмурился. Кто-то отвернулся.

— За это надо бы выпить, — неуверенно сказал Петкевич.

Водзинский принялся разливать, но как-то задумчиво, можно сказать, нехотя.

Панна Беата нравилась многим, а кое-кто в неё был даже платонически влюблён. Представить, что эта прелестная девушка достанется Цешковскому с его совиным взглядом и тёмной репутацией… нет, что-то тут не то. Странная пара. И выглядит невеста так, словно не под венец собирается, а на заклание.

Агнешка закрыла лицо руками и быстро вышла, почти выбежала из зала.

— Что это с ней? — удивился Водзинский.

Зых и бровью не повёл. Его интересовало поведение только одного человека.

А человек, что ж… Откинулся на спинку стула и отсалютовал рюмкой невесте с женихом. Выпил залпом. И на миг прикрыл глаза, словно хотел скрыть от окружающих всплеск нежданной боли.

После отъезда Лелевеля в Комитете на первый взгляд мало что изменилось. Ну, разве что Зых на следующий день занял председательский кабинет, а довольный Гуровский тут же въехал в комнату на первом этаже возле гардеробной, освобождённую бывшим помощником по безопасности. И всё же кое-что изменилось — атмосфера. Если раньше здесь был вольный эмигрантский клуб с бурным обсуждением газетных статей, горячими спорами и длительным чаепитием, то теперь, скорее, особняк смахивает на деловую контору.

Праздные эмигранты всё ещё могут сюда приходить, однако, ссылаясь на необходимость экономии, Зых запретил угощение и свежую прессу за счёт Комитета. Чай, кофе, булочки, газеты и журналы — всё это, к радости кассира Водзинского, осталось в прошлом. Вечно полусонного Мацея в будке привратника сменил краснорожий здоровяк Збигнев, негостеприимно сверлящий взглядом каждого посетителя. И, в общем, их число поуменьшилось. А вот желающие записаться в армию полковника Заливского по-прежнему толкутся в особняке, и без дела я не сижу.

Перед отъездом Лелевель наказывал слушать Зыха, как себя. Однако человек-сова ощущает некоторую зыбкость своего положения и потому прилагает усилия, чтобы завоевать симпатии сотоварищей. Осчастливив Гуровского кабинетом, Зых пригласил к себе Кремповецкого. После долгой беседы наш Марат вышел окрылённым. Оказывается, Зых всегда высоко ценил публицистику пана Тадеуша и теперь напомнил, что ждёт от него набор прокламаций, после чтения которых всё взрослое мужское население Царства Польского от мала до велика разом воспламенится и примкнёт к новому восстанию. (Подозреваю, что энтузиазм публициста подогрет некоторым гонораром.)

Не обделяет вниманием Зых и меня. В начале января он как-то заходит ко мне вечером и удостаивает доверительной беседы. Этак запросто садится на стул для волонтёров и удостаивает.

— Между нами было недоразумение, — заявляет он без обиняков.

— Не припомню что-то, — говорю холодно. И ничуть не кривлю душой. Подослать бандитов, чтобы учинить надо мной физическую экзекуцию, — разве это недоразумение? Это пахнет расправой.

— Ну, полно вам, — увещевает человек-сова примирительным тоном. — Теперь, когда панна Беата стала пани Цешковской, нам больше делить нечего. Что тут поделать? Из всех претендентов женщина всегда выбирает лишь одного.