Книга Мемуары мавра, страница 91 – Лайла Лалами

Когда мы несли квартирмейстера к мелкой могиле, вырытой для него, я обратил внимание, что на его поясе все еще висел туземный топорик, который он выторговал у меня в обмен на воду. Теперь квартирмейстера не стало, как и несчастной лошади, ради которой произошел обмен. Старики учат, что все мы принадлежим Аллаху и возвращаемся к Нему. Я понимал, что не должен противиться воле Аллаха. Но смерть квартирмейстера, столь внезапная и жестокая, разожгла во мне гнев. Неужели я построил плот и проплыл такое расстояние от Флориды только для того, чтобы погибнуть на пустынном острове? Неужели я обречен?

Потом серые тучи, преследовавшие нас весь день, разразились раскатами грома и поднялся ветер, устремившийся вдоль пляжа с сумасшедшей скоростью. Хороший ветер нельзя было упускать – это была возможность преодолеть большее расстояние до порта. Поэтому мы бросились к плотам и подняли якоря. Воздух был наполнен запахом нашего страха. Когда мы отплывали от берега, вспышки молний разрывали безграничный мрак вокруг нас. Мы подставили лица небесам, и, когда наконец пошел дождь, мы, открыв рты, стали ловить его капли. Словно нищие, мы поднимали к небу каждый кувшин, каждое ведро, каждый горшок, которые у нас были. Мы так долго ждали Его милости.

Мы плыли еще неделю, оставаясь, насколько могли, в пределах видимости от материка, но не видели ни малейших признаков реки. Не будучи уверенными в том, что найдем воду, мы не решались на новую высадку, хотя наши припасы постепенно истощались. Но однажды рано утром к нам приблизилась дюжина индейских рыбаков на раскрашенных долбленках, очень похожих на те, которые разломал Нарваэс. Они описали широкий круг, оценивая наше жалкое состояние и скромное имущество. Мы не видели в каноэ ни еды, ни воды, но в нашем состоянии полного изнеможения индейцы казались нам скорее ангелами-хранителями, чем людьми из плоти и крови. Мы последовали за ними к континенту.

После высадки Нарваэс достал два ожерелья из голубых бусин и медленно и торжественно протянул их рыбакам. Индейцы удивились подарку и восторженно слушали стук бусин друг о друга, когда ожерелья складывали. В обмен на подарок Нарваэс получил приглашение в индейскую деревню, но, поскольку одни были слишком больны, чтобы идти, а другие не доверяли индейцам, с ним отправился только небольшой отряд здоровых – не более пятидесяти или шестидесяти человек.

Мы шли за Нарваэсом по узкой тропе, прорезавшей зеленую чащу по прямой, словно шрам. Тропа привела к деревне из дюжины хижин, расположенных вокруг земляной насыпи вроде той, что мы видели в Апалаче. Трое мальчишек бегали наперегонки на ходулях, подгоняемые криками товарищей, несколько женщин растирали красную краску на оленьей шкуре, растянутой на треугольной раме, а две юные девушки по очереди толкли что-то в ступе. В воздухе пахло рыбой и дымом, и это сочетание в нашем жалком состоянии казалось особенно мучительным. Пока мы шли к деревенской площади, женщины и дети отрывались от дел и смотрели на нас. Касик, старик с тяжелыми веками и отвисшими мочками ушей, ожидал нас. Часовые заранее предупредили его о нашем появлении. На нем была мантия из куньего и горностаевого меха, края которой он держал в руках, чтобы они не волочились по земле. Его приближенные, вооруженные копьями, украшенными перьями, разглядывали нас, стоя на месте.