Книга Мемуары мавра, страница 68 – Лайла Лалами

Возможно, те, кто приходил поглядеть на больного ради утешения, ошибались. Во всяком случае, он, в своем горячечном состоянии, не боялся апалачей, которые последовали за нашей колонной, едва мы двинулись на Ауте. Апалачи были настолько искусными лучниками, что их луки казались нам продолжением их рук, частью их тел, которой они могли пользоваться с безотчетной легкостью. Они умели стрелять на большие расстояния с идеальной точностью и хорошо знали местность, по которой мы шли, – зеленые равнины, усеянные болотами, реками, поваленными деревьями и полные странных животных.

Всякий раз, когда мы переправлялись через болота, отягощенные грузом и боящиеся ящериц, апалачи нападали, нанося нашему отряду какой-нибудь урон. Они убили солдата в доспехах, попав ему стрелой в горло, и заставили носильщика бросить ящик с порохом и пулями и два ящика с инструментами, когда он побежал в укрытие. Они ранили лошадь, пока та брела через болото. Они выкрали одного из индейских пленников, которых губернатор привел из Портильо, и, судя по ужасу на лице пленника, я вовсе не был уверен, что его новые тюремщики имели добрые намерения.

Потом наступил день, когда не выдержал Гонсало Руис. Руис был крепким солдатом, которого трудно было удивить и еще труднее – напугать. Во время перехода через море Тьмы он был одним из двоих солдат, назначенных поддерживать порядок на нижней палубе «Милости Божьей». Я помню, как примерно через месяц после выхода в море он обвинил конюха, застенчивого парня с Золотого Берега^[30], в краже бочонка вина. Между ними завязалась драка, разнимать которую пришлось сеньору Дорантесу. Конюха на три дня заковали в кандалы, и это наказание зажгло во мне огонек неприязни к Руису. Но, если не считать обычного солдатского ворчания, больше Руис не привлекал к себе внимания. Но теперь он издал ужасающий вой, заставивший вздрогнуть всех нас. Сеньор Дорантес, ехавший верхом, обернулся.

— Руис, держи себя в руках, – резко произнес он.

В глазах Руиса появился безумный блеск.

— Нет, – ответил он. – Я не собираюсь ждать, пока дикари подстрелят меня, как куропатку.

Подняв перед собой мушкет, он вышел из колонны и двинулся в кусты искать индейцев.

— Руис! – окликнул его мой хозяин. – Сейчас же вернись в строй!

Но лишь шелест листьев послужил ему ответом. В море зеленой травы возвышались заросли дубов, кедров и можжевельника. Нас окружало зловоние, исходившее от больного. Небо над нами утратило цвет, став голубовато-белым. От палящего зноя звенело в ушах.

— Нужно послать кого-нибудь за ним, – предложил сеньор Кастильо.

— Он ослушался моего приказа, – ответил сеньор Дорантес.

Каждый капитан сам отвечал за людей, которые обычно были с ним от самой Севильи, поэтому губернатор не стал вмешиваться. Он двинул лошадь дальше по тропе, и мы продолжили поход. Но спустя мгновение воздух разрезал крик боли, и из кустов появился Руис. Он был без оружия и закрывал ладонями окровавленное лицо. Апалачи бросили в него камень с такой точностью, что выбили ему левый глаз, превратив в более молодую и подтянутую версию губернатора. Другие солдаты окружили Руиса, но сеньор Дорантес медленно покачал головой, показывая, что, совершив глупость, Руис получил по заслугам.

Итак, мы жили в страхе. Мы боялись лихорадки, индейцев и собственного голода, боялись болот, водных ящериц и ягод с незнакомых кустов. Мы боялись не найти Ауте и боялись найти его. У больного хотя бы не было таких разнообразных и постоянных причин для тревоги: он мог забыться в болезни и не думать больше ни о чем. Наверное, именно это желание обрести покой в забытьи и поспособствовало тому, что столь многие из нашего отряда заболели лихорадкой. К пятому дню нашего марша на Ауте губернатору пришлось выделить лошадей исключительно для перевозки больных – всего их было почти тридцать человек.