Книга Мемуары мавра, страница 22 – Лайла Лалами

Сеньор Дорантес путешествовал налегке. Многое из того, что он взял с собой с «Милости Божьей», – одежда, белье, посуда, несколько горшочков целебной мази, несколько хлопковых поддоспешников и весы с набором гирек – умещалось в одну дорожную сумку, которую этот покорный слуга Аллаха должен был нести на собственной спине. Но другие дворяне были не столь практичны. Юный сеньор Кастильо возил в седельной сумке бесценную, но громоздкую шахматную доску – подарок покойного брата. По этой причине он никогда не одалживал ее другим, кто хотел поиграть, и пользовался ею только сам, играя с ближайшими друзьями. Что касается сеньора Кабеса-де-Ваки, казначея, то он взял с собой несколько переплетенных в кожу рукописных тетрадей. В свободное время он всякий раз открывал одну из тетрадей наугад и начинал читать, иногда декламируя стихи Гарсиласо де ла Веги^[16] на потеху другим офицерам:

Когда отряд был готов выступать, губернатор пустил индейских пленников по туземной тропе, которая вела вглубь дебрей.

— Ведите нас в царство Апалач, – приказал он.

Он поехал за ними верхом, а за ним, бряцая и скрипя доспехами в тихом утреннем воздухе, последовали офицеры. Серый металл их снаряжения казался в этой глуши неуместным и чужеродным и вызывал тревогу.

Когда солнце поднялось выше, воздух стал жарким и влажным. По мере удаления от реки из-под копыт лошадей начали подниматься облака пыли, отчего дышать стало еще труднее, и я прикрыл нос и рот тряпицей на манер караванщиков, приходивших в Аземмур с юга. Они спешивались на рыночной площади, перекрикиваясь между собой, чтобы напоить животных или поставить шатер, а потом медленно разматывали голубые шарфы, которыми были обмотаны их головы и лица, открывая крашеную бороду, или крючковатый нос, или на удивление молодое лицо. Мы с друзьями бегали к ним, чтобы узнать, какие товары они привезли для продажи в базарный день – были ли это горшки с индиго и аргановым маслом, или золотые и серебряные безделушки, или что-то совсем иное, что-то необычное, такое, над чем мы могли бы ломать головы, сидя всей компанией, щелкая семечки и глядя на поднимающиеся шатры. Воспоминания о родном городе приходили ко мне в необычные моменты, вроде этого, когда я меньше всего этого ожидал, словно скорбь любила заставать меня врасплох. Я пытался прогнать образы из головы, убеждая себя, что стану думать о них только в моменты тишины и одиночества.

— Они съедобные? – вдруг спросил сеньор Дорантес.

Он имел в виду плоды флоридских пальм, которые я срывал по пути, складывая в карман штанов, чтобы съесть на привале. Их странный вкус уже стал для моего языка почти привычным.

Я стянул тряпицу с лица.

— Вполне, сеньор.

Волосы у моего хозяина уже начали отрастать, выглядывая коротенькими прядями из-под шлема. Он ехал с прямой спиной, держа в одной руке повод, а другую положив на бедро. Мы ехали по поляне, но, несмотря на солнце и жару, лошадь дрожала.

— У Абехорро обвисли уши, – сказал сеньор Дорантес.

Он очень любил своего коня, на котором ездил с самой юности в отцовском поместье неподалеку от Саламанки, и очень внимательно следил за его настроением и нуждами. Я вышел из тени хозяина, чтобы получше разглядеть Абехорро. Уши у него и впрямь были опущены.