Книга Мемуары мавра, страница 173 – Лайла Лалами

— Моханда сегодня нет? – спросил я его.

Но мальчик не ответил. Он положил каравай на лопату и засунул его глубоко в печь к остальным. Я снова спросил о пекаре.

— Где Моханд?

Мальчик обернулся ко мне, при этом задев рукой дверцу печи, и закричал от боли так, что я проснулся.

На миг мне показалось, что крик, который я слышу, принесло эхо из моего сна. Нет, звук доносился из дома. Рядом со мной Ойомасот не шелохнулась. Тишину разорвал новый крик боли. В коридоре еще пахло жареной курицей, которую подавали на ужин, отмечая христианский праздник Рождества. На другом конце дома в кухонную дверь скреблись собаки, просившие впустить их. Я забыл привязать их на ночь. Потом открылась дверь Дорантеса, и он вышел в ночной одежде. Его силуэт вырисовывался на фоне света свечей из спальни. Он напоминал человека, сбившегося с пути по дороге домой. При виде меня замешательство на его лице сменилось облегчением.

— Текоцен, – прошептал он. – Текоцен рожает.

Я кивнул и пошел за Ойомасот.

Роды продолжались всю ночь. Я пошел привязывать собак, но они все лаяли и бегали кругами, словно чувствуя, что происходит внутри, поэтому я сдался и привел их с собой в гостиную. Там я застал Дорантеса, сидящего в одиночестве, завернувшись в испанское одеяло.

— Если будет девочка, – сказал он, – я назову ее Пилар. Или, может быть, Химена. Мою тетю зовут Химена.

В темноте гостиная казалась мрачнее обычного. Я подбросил свежих дров в камин и развел огонь. Пока я занимался этим делом, псы стояли по бокам от меня, а когда я сел в кресло, улеглись у моих ног. Всего за несколько недель я привязался к ним. Когда позволяла погода, я водил их к озеру, вокруг которого они могли набегаться вдоволь. Мне нравились эти прогулки – они давали предлог уйти из гостевого дома, где постоянно говорили о будущем. Мне нужно было время побыть наедине с собой, чтобы решить, как выпутаться из моего положения.

— Помню тот день, когда родился мой брат Диего, – снова заговорил Дорантес. – Мне было тринадцать. Я был со своим учителем в кабинете, когда вбежал слуга и сообщил, что моя мать рожает. Отец на той неделе был в Эстремадуре. Разумеется, я послал за врачом, но того еще не было дома, и пришлось отправить за ним слугу. Я с ума сходил от тревоги. Казалось, что меня бросили одного нести самую тяжелую ношу в мире. Но в конце концов роды приняла прачка. Помню, как она вышла в коридор, чтобы показать мне Диего, завернутого в льняные простыни. Он был такой крошечный. Я боялся дотронуться до него, чтобы не сломать.

— А если будет мальчик? – спросил я. – Как ты назовешь ребенка, если будет мальчик?

Дорантес хотел что-то сказать, но в конце концов не ответил. Через некоторое время он уснул, и я, кажется, тоже, потому что следующее, что я помню, – это скрип открывающейся двери. Уже наступило утро, и в окна пробивались первые солнечные лучи.

— Девочка, – с улыбкой сказала Ойомасот.

Хотя моей жене не хотелось отдавать девочку, еще не обсохшую после родов, Дорантес встал, чтобы взять ребенка на руки. Как же прекрасна она была! Круглолицая девочка с крошечным ротиком и глазами в обрамлении длинных ресниц удивленно осматривала наш суматошный мир. Я отвел взгляд в сторону, но знал, что, как и у Ойомасот, он полон зависти.